?

Log in

No account? Create an account

Никодим

  Неизбежность  странного …

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть








  Неизбежность  странного  бытия

Трансцендентальная феноменология впервые изложена в 1913 году, не получив признания даже в кружке учеников Гуссерля, – среди феноменологов. Слишком далеко она уводила от общепринятого в то время понимания бытия. Один из учеников – Роман Ингарден – много лет спустя, дабы охарактеризовать произведенное новой концепцией «определенное удивление», указал на ошеломившую его деталь – мысль, которую не мог принять до конца жизни: «Если нет чистого сознания, то нет и мира»72. На этом факте стоит задержаться, обратив внимание на три обстоятельства.

Во-первых, речь идет не о каком-то единичном сознании: чистое сознание обуславливает наличие возможности сознания, кто бы им не обладал – «люди или чудовища, ангелы или боги».

Во-вторых, впечатление абсурда создает полный разрыв с натуралистической установкой, поскольку она предполагает мир данным безотносительно не только к наблюдателям, но и к возможности сознания, – предполагает его отображаемым. Эта данность мира самого по себе (абсолютная) принимается в установке по умолчанию, то есть не обсуждается, считается само собой разумеющейся. Как следствие, на нее слишком трудно обратить внимание, а обратив внимание, трудно отнестись критически. Еще в XIX веке абсолютной данности мира никто не замечал (не составляли исключения ни Кант, ни субъективные идеалисты: они подвергали сомнению абсолютное, безотносительное к субъекту знание о мире).

Между тем критический взгляд разрушает убеждение в абсолютной данности. Действительно, если уж что-то дано, то дано кому-то, если что-то познается, то в чьем-то сознании. Отрицать существование мира вне своего сознания нет оснований. И мы угадываем, что он существует, так как есть сознание вообще – возможность познавать мир в смысле конституирования его в качестве единства (чистое сознание). Но! если чистого сознания нет, мир как данность (единство, структура) значит ровно столько, сколько круглый квадрат.

В-третьих, Ингарден совсем немного не дожил до времени, когда наивная вера в абсолютную данность была замечена и отброшена. Ведь это прозрение есть одна из черт переживаемой ныне идейной ситуации – постмодерна. Уже лет сорок философскому сообществу Запада понятно, что прошедшая эпоха, не ведая о том, смотрела «взглядом Творца», – абсурдным образом не замечала, что если уж весь мир – как включая людей, так и без оных – дан (является единством), то значит, по отношению к какому-то внешнему сознанию.

Таким образом, впечатление абсурда, пережитое учениками Гуссерля было следствием неспособности постичь мысль учителя. Это тем более очевидно, что в обсуждавшемся тогда, в 1913 году, первом изложении трансцендентальной феноменологии – «Идеи I» – есть прямое указание на бессмысленность первобытного представления об абсолютной данности мира и предупреждение: «Кто перед лицом наших разъяснений возразит нам, что мы превращаем мир в субъективную кажимость и бросаемся в объятия Беркли с его идеализмом, тому мы ответим только так – он не постиг смысла наших разъяснений. У сохраняющего всю полноту своего значения мира… мы отнимаем столь же мало, сколь мало теряет квадрат – во всей полноте своего геометрического бытия, – когда мы отрицаем… что он кругл»73.

Итак, если нет чистого сознания, то нет и мира. Это утверждение невозможно опровергнуть – оно логически неопровержимо, аподиктично. Трудность в том, что необходимым условием видения истины является выход из натуралистической установки, а его полнота обусловлена не столько усилиями отдельных лиц, сколько зрелостью философского сообщества, которая, естественно, приходит не сразу, а в ходе общего прогресса культуры. Процесс растягивается на десятилетия.

Мартин Хайдеггер

Средь отшатнувшихся от учителя в 1913 году учеников был и Хайдеггер. Но если Ингарден не столько отрицал трансцендентальную феноменологию, сколько недоумевал по поводу ее, а соответственно искал идейный компромисс, сохраняя дружественные отношения, то Хайдеггер пошел на разрыв. В душе, видимо, сразу, фактически же по мере того, как ему удавался поиск собственной философской концепции на основе общедоступного уровня учения Гуссерля, – концепции, обещавшей признание современников (это его так называемая «фундаментальная онтология»).

Гуссерль понял, что Хайдеггер давно порвал с ним, в 1929 году, когда изучил, наконец, трактат «Бытие и время», изданный двумя годами ранее с посвящением ему – с чувствами «величайшего уважения и дружбы». Изучил и, наверное, догадался, что посвящение потеряло актуальность, ибо автор уже получил кафедру, оставленную им, профессором Гуссерлем, во Фрайбургском университете. Во всяком случае, угадать было нетрудно, потому что успех трактата, обусловивший право на кафедру, был бы невозможен без перехода на сторону философского сообщества.

В чем же заключалась измена Хайдеггера, – измена феноменологии и ее создателю?

Прежде всего в отказе от «принципа всех принципов» – беспредпосылочности. Гуссерль полагал, что необходимое условие состоятельности философского исследования – отсутствие в его основе предвзятых мнений, предпосылок (утверждений, которые не являются заведомо истинными). То есть исследователь должен исходить исключительно из того, что дано в опыте, дано с очевидностью и логически неопровержимо (аподиктично).

Выполнить названное условие не так просто, как может показаться, потому что аподиктичны утверждения только о сущностях. Например, очевидное утверждение «часть меньше целого» выражает непреложную логическую необходимость, а любое утверждение о существовании физического мира и его свойствах, сколь бы ни было оно очевидным, не более чем утверждает факт. В нем можно сомневаться: очевидность бывает обманчива, все знания о фактах по меньшей мере неточны.

В частности, предвзятым мнением является убеждение в существовании в качестве физической системы всей пространственно-временной действительности, то есть в том, что она отображена сознанием при посредстве органов чувств в естественнонаучных теориях, представлениях, картинах. Это убеждение лишено логически неопровержимой опоры в опыте, ибо мы ровно никакого опыта наблюдения мира вне сознания не имеем и даже сама идея такого опыта обнаруживает противоречие (попытку выйти из самого себя).

Что же касается заведомо истинных утверждений, то в одном ряду с данностью предметов в сознании и бытием неизвестности, называемой трансцендентным физическим миром, можно указать еще на бытие интерсубъективного мира. Оно аподиктически очевидно: Я сознает себя не иначе как среди других Я – элементом множества. Кстати, эта истина усматривается еще в естественной установке, ибо не в физической системе (вселенной), а в чувственной сфере интерсубъективного мира – в жизненном мире – живет человек.

Хайдеггер в 1933 г.

И вот от принципа беспредпосылочности, – принципа, в коем строится трансцендентальная феноменология, Хайдеггер отказался. Он вполне сознательно положил в фундамент своей «фундаментальной онтологии» предпосылку – существование «вселенной». Уже в «Бытии и времени» человеческое существование вписано в животный и растительный мир, а в лекциях о метафизике зимой 1929/30 годов Хайдеггер вторит Гегелю да Шеллингу – дает очередной вариант натурфилософии, изображая природу как абсолютную данность, которая в человеке (точнее, конечно, в Dasein) наконец и вдруг открывается, становится зримой для самой себя.

Почему же отказался? Объяснения у Хайдеггера де-факто нет – он просто утверждал, что иначе не может быть (мол, мышление человека обусловлено включенностью человека в физический мир и потому всегда имеет предпосылку существования мира в своей основе). Так что логично предположить: сыграло роль желание остаться в пределах общепринятого миропонимания – естественнонаучного, чтобы пользоваться признанием.

Факт, подтверждающий это предположение. После успеха трактата «Бытие и время» публика ждала от автора «завершения» – новую картину мира на оcнове концепции Dasein. Хайдеггер благоразумно воздерживался, намекая друзьям, что не ищет дешевой популярности. Но как только всеобщее внимание привлек к себе натурфилософский опус другого отшатнувшийся от Гуссерля философа – Макса Шелера74, тотчас прозвучала у него в лекциях о метафизике упомянутая спекуляция о самоосознании природы.

Старания были не напрасны. Известность Хайдеггера далеко превзошла известность Гуссерля. Его почитатели стали даже утверждать, что будто бы и сам Гуссерль в 30-е годы последовал за бывшим учеником в поисках путей преодоления субъективистских и солипсистских выводов из своего трансцендентализма… На деле создатель феноменологии продолжал начатую в 1900 году работу в одиночестве, шел к идеалу философии как науки строгой, без малейшей опоры на веру. И – никаких колебаний не было в оценке ученика: Хайдеггер «не пробился к действительному пониманию внутреннего смысла моей, исходной феноменологии и ее метода», его творчество – «восторженное возвращение к старым  философским  наивностям»75.

Прошло время – и эта оценка стала разделяться многими. И публика вдруг стала обращать внимание на некоторые ускользавшие прежде от внимания детали. Например, насколько ж удачно – совсем как обыкновенный обыватель с его предрассудками! – вписался Хайдеггер со всей своей философией в идеологию (нацизм). Мыслимы ли такие приключения в жизни философа, верного лишь истине, – функционера человечества?

Эдмунд Гуссерль

Идея верности только истине, идея философии, решительно порывающей со всеми мнениями, принятыми на веру, беспредпосылочной, способной на аподиктическое осмысление бытия, – слишком значительное в истории событие, чтобы оказаться забытым. Да, выводы такой философии выглядят странно. Но гарантия от невольного самообмана в итоге безотчетной веры привычным догмам более чем привлекательна, ибо что такое вся история философии до Гуссерля, как не цепь спекулятивных построений? Построения становились всё изощреннее и только. Где результат? Где? Ведь логически неопровержимое, аподиктическое разрешение философских проблем есть, в сущности, жизненная необходимость.

Критично здесь не то, что выводы трансцендентальной феноменологии странны, а то, что они пугающе странны. Именно это всего более отталкивает людей. В юности – где-то до 18 лет, естественный человек безотчетно принимает какую-то спекулятивную философскую систему в качестве «здравого смысла». Она для него родная, в ней и только в ней жизнь понятна, а главное, внутренне осмыслена, ибо выработан навык гасить ощущение смерти, вследствие чего будущее выступает как бесконечное продолжение. Что произойдет, если человека вдруг познакомят с логическими доводами, высвечивающими наивность его философии?

Он воспротивится всеми силами души, то есть на самом эффективном уровне – на уровне эмоций: этого не может быть, потому что не может быть никогда! Разумеется, при наличии образования выказывать эмоциональные аргументы человек не станет – придаст им видимость рациональных. Как? Отождествит логику феноменологии и рефлексивное созерцание со «схоластикой», противопоставив им факты и физическую деятельность, «практику». То есть, проще говоря, зубами вцепится в натуралистическую установку, – откажется, сам того не сознавая, из нее выходить.

Однако, как уже было сказано, детально и глубоко разработанная Гуссерлем идея заведомо достоверного, аподиктического понимания бытия слишком привлекательна. Ее никогда не оставят те, для кого истина – высшая ценность, а этого вполне достаточно, потому что прогресс культуры несет с собой рост склонности и способности человека к рефлексии, а как следствие – толкает его к выходу за пределы натуралистической установки. Признание человечеством феноменологии исторически неизбежно.

Единственный аргумент, который можно сегодня противопоставить названной перспективе – это вывод о невозможности реализации идеала аподиктического понимания бытия в полном объеме. Но! что такое любая мысль о невозможности реализации идеала, как не банальность? Разве уже одно только аподиктическое решение проблемы смерти не повлечет за собой кардинальный сдвиг в истории культуры? Разве не естественно ожидать вслед за ним решения проблемы смысла жизни человека и человечества?

А между тем решение проблемы смерти у Гуссерля де-факто имеется. Он всего лишь счел целесообразным в первой половине ХХ века оставить потомкам некоторые элементарные логические выводы, чтобы не дать противникам феноменологии повод для весьма тогда убедительных в глазах публики нападок... В проблеме смерти философия пересекается с христианством – а значит, подставляется под обвинения в реакционной ангажированности с позиций, которые доминируют в социуме эпохи модерна.


к  оглавлению                                                                                     Читать  дальше



72.   Ингарден Р. Введение в феноменологию Гуссерля. М., 1999. С. 23.

73.   Гуссерль Э. Идеи I. § 55.

74.   Имеется в виду работа М. Шелера «Положение человека в космосе» (1928).

75.   Husserl an Welch, vom 17.06.1933// Husserl E. Briefwechsel. Bd VI. Husserliana, 1994.


Разработано LiveJournal.com