?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Без  предпосылок  и  иллюзий

Никодим

Быть или не быть

Без  предпосылок  и  иллюзий

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть





  Сдвиг  в  коллективном  сознании.  Пессимизм

    В 40-х годах на фоне утверждения в коллективном сознании естественнонаучного миропонимания становилось всеобщим представление о посмертии как собственном отсутствии в мире по причине гибели мозга (полная аналогия личного небытия вследствие рассеяния атомов души). Это не значит, что происходил отказ от представления о переселении душ, – вовсе нет30. Это значит, что каждый человек в размышлениях о своей смерти мог без особых усилий выходить на ощущение ее, то есть на более-менее отчетливое переживание конечности своего существования (на указанное еще Цицероном «предчувствие бесчувствия», на описанное Гегелем сознание «негативного» или обсуждавшееся позднее ощущение «пустоты» и, наконец, Ничто). Тем самым, наряду с отдельными индивидами, к экзистенциальной ситуации приближалось общество в целом. А как следствие, беспримерно актуальной становилась философия, убеждающая в ложности ощущения смерти, позволяющая уходить от ужаса, соединенного с ним.

Такая философия в пределах доступной всем и ориентированной на естественнонаучное миропонимание онтологии была сочинена Артуром Шопенгауэром, сочинена еще во втором десятилетии века, но получила признание после неудачи Шеллинга, когда экзистенциальная ситуация в обществе вполне обозначилась. Она отвечала умонастроению тех лет, – настроению сочетавшему неведомую прежде ясность темы бессмысленности жизни с тягой к секуляризации христианской эсхатологии, порывом строить рай на земле.

Философия выросла из противоречия меж убеждением в истинности аргумента Эпикура и сознанием его недейственности. При всем своем уважении к Канту Шопенгауэр не обратил внимание на указание о логической несостоятельности истолкования смерти по аналогии с по-гружением в «сон без сновидений», а равно и об иллюзорности опыта такого сна. Он, как и большинство современников, верил, что сознание исчезает в момент смерти и точно так же во сне, обмороке – а потому «отсутствие сознания нам хорошо известно и привычно как не содержащее никакого зла». Однако вместе с тем знал об ощущении смерти. И был изумлен.

Снять здесь противоречие не под силу уму, пасующему пред очевидностью аргумента Эпикура, пасующему настолько, что ему и подогнанный под него аргумент симметрии кажется логически безупречным. Но объяснить (снять удивление) можно, допустив независимость мучительного ощущения от разума. Шопенгауэр так и сделал – счел его обратной стороной иррациональной воли к жизни. Объяснение это, однако, простое только на первый взгляд. Чтобы объяснить существование воли к жизни, философу пришлось разрабатывать замысловатую концепцию единого бытия как «мировой воли» в рамках теории о происхождении физического мира, жизни и человека в процессе некой «объективации» этой воли.

Что же касается учения об освобождении от ощущения смерти, то оно, разумеется, свелось к рецептам подавления воли к жизни и, стало быть, развивалось Шопенгауэром в одном концептуальном русле с буддизмом. Ибо именно это ощущение в широком спектре своих проявлений и с неотделимым от него страхом обозначено в «первой благородной истине» термином «дукхе»31, а причину его индийские мыслители еще в I тысячелетии до н. э. усматривали в некой присущей всем живым существам тяге к жизни.

Результат подавления воли к жизни у Шопенгауэра – это, конечно же, вариант «сна без сновидений», – состояние абсолютного покоя, исключающее наряду с любыми мыслями все переживания, кроме удовлетворения самим покоем. От варианта Лукреция, то есть «покоя безмятежного», который надлежит «вкушать равнодушно» после упреждающего болезни и старость самоубийства, он отличается большей интенсивностью удовлетворения. Недаром Шопенгауэр именует единственно достойную в своих глазах цель человеческих усилий «блаженством небытия». Она у него близка к нирване.

Принципиальное отличие от буддизма заключается в том, что путь избавления от ощущения смерти не сводится к моральному самоусовершенствованию и медитации. Его основу составляет теоретическое доказательство, с одной стороны, ложности этого ощущения (и, стало быть, иллюзорности той смерти, на которую оно указывает), а с другой – реальности «блаженства небытия». «Блаженство» обусловлено своего рода сохранением индивидуальной воли в мировой и ожидает человека в любом случае, но, подавляя в себе волю к жизни, можно его предвкушать и потому умирать радостно.

Можно ли? Ведь что делал Шопенгауэр? Он модернизировал Эпикура – сочинял вариант психотерапии, суть которой убеждение себя и пациента в том, что нет не только мрачного царства Аида, но и «негативного», «пустоты», Ничто (смертный страх – иллюзия). И в придачу усиливал привлекательность «не-жизни». А что всё это, как не безотчетное «бегство от смерти» (точнее, конечно, от ее ощущения)? Кстати, неспособность контролировать страх философ выказал и в последние дни. Он завещанием о своих похоронах вошел в историю тафофобии (состоялись чрез пять дней после смерти). Симптоматичны и некоторые детали личной жизни – панически боялся инфекций, травм, покушений на свою жизнь.

Однако вместе с тем Шопенгауэр решительно отказался от сохранявшейся современниками веры в бессмертие души, противопоставив ей новую теорию физической смерти. Доказывал, что со смертью тела исчезают разум, сознание, Я, но – остается воля, являющая собой некое «сокровенное ядро Я, носитель и создатель» тела (она в итоге очередной «объективации» создает другого человека, подобного, в том же народе). Тем самым, несмотря на стремление уйти от ощущения смерти в его наипаче отчетливых фазах (ощущения «пустоты» и Ничто), Шопенгауэр толкал своих последователей к шагу вперед на пути прояснения этого ощущения и, соответственно, к беспрецедентной для европейской культуры глубине переживания бессмысленности жизни. Раскрывал неизвестную прежде версию пессимизма – с пониманием смерти как одного-единственного блага.

Декларация о существовании идейной позиции, «рождающей в человеке способность спокойно глядеть в лицо смерти» (и в этом смысле презирать ее) обеспечила Шопенгауэру с 40-х годов растущую популярность. Он умер знаменитым и, что особенно важно отметить, его философия послужила источником вдохновения для Рихарда Вагнера… Факт парадоксален: творчество Вагнера – один из импульсов вспышки своеобразной политической активности в Германии, «национального духа», а Шопенгауэр от общественной деятельности бесконечно далек. Он был мелким рантье, озабоченным страхом смерти, он в человечестве усматривал род плесени и ошибку природы. Но парадокс снимается. И легко. Достаточно учесть, что Вагнер – художник. Процесс объективации мировой воли – поток рождений, страданий и смертей – он воспринял как эстетический феномен, и утешающий пессимизм у него транспонировался в другую тональность.

Ни в малейшей мере не замечая подмены, Вагнер своими музыкальными драмами навевал настроение героического пессимизма: жизнь мужественно принимается – принимается такой, как есть, со всей бессмысленностью, с неотвратимостью смерти и ужаса, принимается потому, что это благородно, величественно – трагически прекрасно. Тем самым утешение эпикуровского типа сменялось уклонением от ощущения смерти по образцу Гегеля, – тем душевным движением, кое философствующий художник Фридрих Ницше назвал «amor fati»32. На место озабоченных безболезненным «исчезновением» созерцателей вставали деятели – люди, мнившие себя воплощениями воителей языческой древности, сильных и беспечных, «как смеющиеся львы».

Существенная деталь: транспонирование пессимизма Шопенгауэра долгое время оставалось никем не замеченным. То, что музыкальная драматургия Вагнера проникнута настроением «пессимизма сильных», понял Ницше в 1876 году. Это понимание явилось и причиной его разочарования в ней, ибо настроение выражалось недостаточно отчетливо. Как следствие, произошел разрыв личных отношений с Вагнером и – родилось ницшеанство: «Amor fati: пусть это будет отныне моей любовью!»33


к  оглавлению                                                                                     читать  дальше



30.   На совмещение обоих исходных представлений о смерти в умах людей 40-х годов указывают тексты их самих. Вот цитата специалиста по этому вопросу из сочинения, изданного в 1844 году: «…на основании того, что говорится у нас о смерти, нельзя отрицать, что, – по крайней мере в Европе, мнения людей и часто даже мнения одного и того же человека сплошь и рядом снова и снова колеблются между пониманием смерти в смысле абсолютного уничтожения и между гипотезою, что мы совсем бессмертны, бессмертны с ног и до головы» (А. Шопенгауэр, Мир как воля и представление. Том 2, гл. XLI).

31.   Исследователи буддизма признают это обозначение по меньшей мере косвенно. Например, указывая, что в европейской традиции «дукхе» соответствуют «экзистенциалистские понятия тревожности, озабоченности (Sorgen), страха (Angst)» (Лысенко В. Ранний буддизм: религия и философия. М., 2003. С. 116).

32.  Выражение заимствовано у стоиков, которые вкладывали в него несколько другой смысл. Для них любовь к року не более чем бесстрастное отношение к происходящему, – отношение, обусловленное сознанием благости стоящего за роком провидения. Ницше же следовал за Гегелем: его любовь к року есть, в сущности, декларация о любви к смерти. Гегель учил, что неизбежность конца надо принять ради могущества и свободы, а Ницше намекал, что смерть ради той же цели надо любить.

33.  Ницше Ф. Веселая наука, § 276.


  • Я слышал, что мастер Экхарт представитель мистической традиции в христианстве.
    • Совершенно справедливо изволили заметить. Именно эта мистическая традиция в христианстве и называется гностицизмом. Экхарту принадлежит сомнительная честь ее возрождения (имеется в виду, что первоначальный, раннехристианский, античный гностицизм ко временам Экхарта давно канул в Лету).
Разработано LiveJournal.com