?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Без  предпосылок  и  иллюзий

Никодим

Быть или не быть

Без  предпосылок  и  иллюзий

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть





§ 12.  Сдвиг  в  коллективном  сознании.  Пессимизм

    В 40-х годах на почве утверждения в коллективном сознании естественнонаучного миропонимания распространялось представление о посмертии как собственном отсутствии в мире по причине гибели мозга (полная аналогия личного небытия вслед за рассеянием атомов души). Это не значит, что происходил отказ от представления о переселении душ, – вовсе нет30. Это значит, что всё больше людей, размышляя о своей смерти, могли без особых усилий выйти на более или менее отчетливое ощущение конечности своего существования (на «предчувствие бесчувствия»), переживая сначала ужас негативного, затем пустоты и, наконец, Ничто. Тем самым, вкупе с отдельными индивидами, ко вполне отчетливому ощущению смерти приближалось общество. Как следствие, актуальной становилась философская психотерапия, помогающая уходить уже не от мистического и натуралистического ужаса посмертия (как эпикурейство), а от ощущения конечности своего существования – от ужаса экзистенциального.

Такая философия в пределах доступной всем и ориентированной на естественнонаучное миропонимание онтологии была сочинена Артуром Шопенгауэром, сочинена еще во втором десятилетии века, но получила признание после неудачи Шеллинга, когда расчет на новую церковную интерпретацию Спасения начал угасать. Она отвечала умонастроению тех лет, – настроению сочетавшему неведомую прежде ясность темы бессмысленности жизни с тягой к секуляризации христианской эсхатологии, порывом строить рай на земле.

Философия выросла из противоречия между убеждением в истинности аргумента Эпикура и сознанием его недейственности. При всем своем уважении к Канту Шопенгауэр не обратил внимание на указание о логической несостоятельности истолкования смерти по аналогии с по-гружением в «сон без сновидений», а равно и об иллюзорности опыта такого сна. Он, как и большинство современников, верил, что сознание исчезает в момент гибели тела и точно так же во сне, обмороке – а потому «отсутствие сознания нам хорошо известно и привычно как не содержащее никакого зла». Однако вместе с тем он знал об ощущении смерти-конца. И был изумлен.

Снять здесь противоречие не под силу уму, пасующему пред очевидностью аргумента Эпикура, пасующему настолько, что ему и подогнанный под него аргумент симметрии кажется логически безупречным. Но объяснить (снять удивление) можно, допустив независимость мучительного ощущения от разума. Шопенгауэр так и сделал – счел его обратной стороной иррациональной воли к жизни. Объяснение это, однако, простое только на первый взгляд. Чтобы объяснить существование воли к жизни, философу пришлось разрабатывать замысловатую концепцию единого бытия как «мировой воли» в рамках теории о происхождении физического мира, жизни и человека на пути некой «объективации» этой воли.

Что же касается учения об освобождении от ощущения смерти, то оно, разумеется, свелось к рецептам подавления воли к жизни и, стало быть, развивалось Шопенгауэром в одном концептуальном русле с буддизмом. Ибо именно это ощущение в широком спектре своих проявлений и с неотделимым от него страхом обозначено в «первой благородной истине» термином «дукхе»31, а причину его индийские мыслители еще в I тысячелетии до н. э. усматривали в некой присущей всем живым существам тяге к жизни.

Результат подавления воли к жизни у Шопенгауэра – это, конечно же, вариант «сна без сновидений», – состояние абсолютного покоя, исключающее наряду с любыми мыслями все переживания, кроме удовлетворения самим покоем. От варианта Лукреция, то есть «покоя безмятежного», который надлежит «вкушать равнодушно» после упреждающего болезни и старость самоубийства, он отличается большей интенсивностью удовлетворения. Недаром Шопенгауэр называет единственно достойную в своих глазах цель человеческих усилий «блаженством небытия». Она у него близка к нирване.

Принципиальное отличие от буддизма заключается в том, что путь избавления от ощущения смерти не сводится к моральному самоусовершенствованию и медитации. Его основу составляет теоретическое доказательство, с одной стороны, иллюзорности этого ощущения (и, стало быть, той смерти, на которую оно указывает), а с другой – реальности «блаженства небытия». «Блаженство» после смерти якобы гарантировано сохранением индивидуальной воли в мировой и ожидает человека в любом случае, но, подавляя в себе волю к жизни, можно его предвкушать и потому умирать радостно.

Итак, что делал Шопенгауэр? Шел за Эпикуром – сочинял вариант психотерапии, суть коей убеждение себя и пациента в том, что нет не только мрачного царства Аида, но и негативного, пустоты, Ничто (экзистенциальный ужас, хотя и не плод воображения, но тоже иллюзия). И в придачу увеличивал привлекательность «не-жизни». А чем все эти усилия являются, как не «бегством от смерти» (точнее, от ужаса смерти-конца), и притом безотчетным? Философ не контролировал свой страх и, значит, был ему подвластен. Вывод полностью подтверждается особенностями его поведения: он отличался мнительностью, он панически боялся инфекций, травм, грабителей и убийц, а завещанием вошел в историю тафофобии – назначил похороны на шестой день после смерти.

Однако вместе с тем Шопенгауэр решительно отказался от сохранявшейся современниками веры в бессмертие души, противопоставив ей свою теорию физической смерти. Доказывал, что со смертью тела исчезают разум, сознание, Я. Остается лишь воля, являющая собой некое «сокровенное ядро Я, носитель и создатель» тела. Она в итоге очередной «объективации» создаст другого человека, подобного. Но умершего уже не будет. Тем самым, несмотря на стремление уйти от ощущения смерти в наиболее отчетливых вариантах (ужас пустоты и Ничто), Шопенгауэр подводил большинство читателей к его прояснению и, как следствие, к беспрецедентной для европейской культуры глубине переживания бессмысленности жизни. Раскрывалась неизвестная прежде версия пессимизма – с пониманием смерти как одного-единственного блага.

Декларация о существовании идейной позиции, «рождающей в человеке способность спокойно глядеть в лицо смерти» (и в этом смысле презирать ее) обеспечила Шопенгауэру с 40-х годов растущую популярность. Он умер знаменитым и, что особенно важно отметить, его философия послужила источником вдохновения для Рихарда Вагнера… Факт парадоксален: творчество Вагнера – один из импульсов вспышки своеобразной политической активности в Германии, национального духа, а Шопенгауэр от общественной деятельности бесконечно далек. Он был мелким рантье, озабоченным страхом смерти, он в человечестве усматривал род плесени и ошибку природы. Но парадокс снимается. И легко. Достаточно учесть, что Вагнер – художник. Процесс «объективации» мировой воли, поток рождений, страданий и смертей, он воспринял как эстетический феномен – и утешающий пессимизм у него транспонировался в другую тональность.

Ни в малейшей мере не замечая подмены, Вагнер своими музыкальными драмами навевал настроение героического пессимизма: жизнь мужественно принимается – принимается такой, какова она есть, со всей бессмысленностью, с неотвратимостью смерти и ужаса, принимается потому, что это благородно, величественно – трагически прекрасно. Тем самым уклонение от ощущения смерти эпикурейского типа сменялось уклонением по образцу Гегеля – душевным движением, кое философствующий художник Фридрих Ницше назвал «amor fati»32. На место озабоченных безболезненным «исчезновением» субъектов вставали деятели – люди, мнившие себя воплощениями воителей языческой древности, сильных и беспечных, «как смеющиеся львы».

Существенная деталь: транспонирование пессимизма Шопенгауэра долгое время оставалось никем не замеченным. То, что музыкальная драматургия Вагнера проникнута настроением «пессимизма сильных», понял Ницше в 1876 году. Это понимание явилось и причиной его разочарования в ней, ибо настроение выражалось недостаточно отчетливо. Как следствие, произошел разрыв личных отношений с Вагнером и – родилось ницшеанство: «Amor fati: пусть это будет отныне моей любовью!»33


к  оглавлению                                                                                     читать  дальше



30.   На совмещение обоих исходных представлений о смерти в умах людей 40-х годов указывают тексты их самих. Вот цитата специалиста по этому вопросу из сочинения, изданного в 1844 году: «…на основании того, что говорится у нас о смерти, нельзя отрицать, что, – по крайней мере в Европе, мнения людей и часто даже мнения одного и того же человека сплошь и рядом снова и снова колеблются между пониманием смерти в смысле абсолютного уничтожения и между гипотезою, что мы совсем бессмертны, бессмертны с ног и до головы» (А. Шопенгауэр, Мир как воля и представление. Том 2, гл. XLI).

31.   Исследователи буддизма признают это обозначение по меньшей мере косвенно. Например, указывая, что в европейской традиции «дукхе» соответствуют «экзистенциалистские понятия тревожности, озабоченности (Sorgen), страха (Angst)» (Лысенко В. Ранний буддизм: религия и философия. М., 2003. С. 116).

32.  Выражение заимствовано у стоиков, которые вкладывали в него несколько другой смысл. Для них любовь к року не более чем бесстрастное отношение к происходящему, – отношение, обусловленное сознанием благости стоящего за роком провидения. Ницше же следовал за Гегелем: его любовь к року есть углубление декларации о мужественном претерпевании смерти. Гегель учил, что неизбежность конца надо принять ради могущества и свободы, а Ницше намекал, что эту неизбежность ради той же цели надо полюбить.

33.  Ницше Ф. Веселая наука, § 276.


  • Я слышал, что мастер Экхарт представитель мистической традиции в христианстве.
    • Совершенно справедливо изволили заметить. Именно эта мистическая традиция в христианстве и называется гностицизмом. Экхарту принадлежит сомнительная честь ее возрождения (имеется в виду, что первоначальный, раннехристианский, античный гностицизм ко временам Экхарта давно канул в Лету).
Разработано LiveJournal.com