?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Без  предпосылок  и  иллюзий

Никодим

Быть или не быть

Без  предпосылок  и  иллюзий

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть





  Ощущение  Ничто

    Полагая страх смерти следствием отождествления человеком себя со своим телом, – отождествления, экстраполируемого на посмертие, Кант отнюдь не имел в виду, что предмет страха есть фантазия обязательно о своем пребывании буквально в «темной могиле», о разложении, распаде, обращении в прах. Нет, фантазия, естественным продолжением которой явилась мысль о пробуждении в гробу, у Канта – вариант. То же самое отождествление обуславливает и всю мифологию смерти, т. е. мук тела в подземном мире, в вечной стране мертвых, в аду, – мук сначала самопроизвольных потом по суду, от коего едва ли можно получить оправдание.

Восприятие себя в качестве принципиально отличного от тела сущего (души-носителя Я, сознания) достигается в итоге всей эволюции культуры, но главный шаг на пути высвечивает вера в возможность избежать смерти, удостоившись отделения души от тела и, как следствие, жизни на небе23. Так что Кант во многом прав. Сократ в V веке до н. э. видел причиной страха спуск в ад и учил: «с человеком хорошим не бывает ничего дурного ни при жизни, ни после смерти»24. А к I веку (отметим еще раз) мифология обернулась суеверием в умах каждого образованного человека. Доминировали представления, конституированные философией, – безусловное переселение души на небо либо «бесчувствие». Цицерон заявил: «мудрецу не страшна смерть».

Вот только, вопреки Канту, достаточных оснований заявить это не было. Как раз во времена Цицерона переживание смерти все более отчетливо принимает форму загадочного сознания прекращения жизни, потери всего, неизбежности конца. Причем с особой силой в душах тех, кто ищет «освобождения» от ужаса смерти на пути веры в свое «исчезновение» – в посмертное «бесчувствие». Это была проблема. В одном из диалогов Цицерона она сформулирована так: «зло не столько в том, чтобы ничего не чувствовать, сколько в том, чтобы предчувствовать это бесчувствие»25.

Сочиненный эпикурейцами аргумент против страха конца жизни, так называемый «аргумент симметрии», изложен в I века до н. э. – Лукрецием (более ранние изложения не известны). Защищая учение Эпикура, Лукреций утверждал, что грядущее вечное «бесчувствие» страха вызывать не может, раз никого не страшит оно же, «бесчувствие», в прошлом (созерцаемое якобы отсутствие самого себя в мире до рождения):
                 Ты  посмотри:  как  мало  для  нас  значения  имела
                 Вечного  времени  часть,  что  прошла  перед  нашим  рождением.
                 Это  грядущих  времен  нам  зеркало  ставит  природа
                 Для  созерцания  того,  что  наступит  по  нашей  кончине:
                 Разве  там  что-нибудь  ужас  наводит  иль  мрачное  что-то
                 Видится  там,  а  не  то,  что  всякого  сна  безмятежней?

Рассуждение это – убедительная иллюстрация старого как мир вывода: софистика – оружие фанатиков ложных теорий. В потугах доказать желаемое они склонны не замечать подмену аргументов словесными ухищрениями. Много ль надо усилий, дабы уразуметь: предмет страха есть всегда угроза – близкая или отдаленная, вероятная или неизбежная, но – угроза, то есть то, что пребывает в будущем? Как, чем, кому может угрожать прошлое?

Конечно, твердить, что в будущей потере всего угрозы нет, логика не мешает, но подмена той потери отсутствием всего в прошлом – нарушение закона тождества. Нужно очень захотеть погасить «предчувствие бесчувствия», чтобы ошибку не видеть.

Понять рождение паралогизма, известного как «аргумент симметрии», позволяет близость предполагаемого в нем смысла к смыслу аргумента Сократа в диалоге «Аксиох». Сократ ведь говорит там, что всё происходящее в мире сем после переселения души в мир иной касается тела не больше, чем события до рождения. И вот похоже, что одержимый замыслом спасти «единственно верное ученье» эпикуреец (сам Лукреций?), читая текст, погорячился – решил, что аналогия состояния тела без души с телом до его рождения справедлива и для модели с гибелью души в момент смерти.

Никаких шансов на успех с такими аргументами у эпикурейства, конечно же, не было. Да, удавалось легко «убеждать» на словах тех, кто хотел верить в иллюзорность страха, но что могли противопоставить проповедники опыту сознания? Человека, всё более сознающего себя личностью (не телом, а Я и сознанием), размышления о предстоящем вечном «бесчувствии» убеждают: страх смерти отнюдь не гаснет.

Пока они, размышления, протекают в русле воспоминаний о погружении в «сон», нерушима благостная картина пребывания в «мире без меня» – в мире, который продолжается, всегда. Но, если в попытке устремиться за продолжением, в «даль», сознание обнаруживает себя, меняется всё: на миг – при достаточной сосредоточенности – открывается несуществование, Ничто. Я ощущает, что его обязательно однажды не станет (и притом необратимо) в смысле существования как процесса. И это именно ощущение, очевидность, ибо в противоположность небытию в мире (кое немыслимо, лишь дано фразой, ссылкой на «сон»), Ничто открывается – само, в опыте сознания. Оно аподиктически очевидно.

Лет полтораста спустя после самоубийства Лукреция философ Плутарх, разоблачая обман эпикурейства, высветил сущность этого ощущения, указав, что реакция на него неотделима от понимания предпочтительности вечного пребывания во мраке страны мертвых – в аду: «все мужчины и женщины с готовностью попали бы в зубы цербера и предали б себя наказанию, состоящему в том, чтобы носить воду в сите, если бы они только могли остаться живыми и избежать участи уничтожения»26.

К этим словам остается добавить немногое: пережив раз ощущение «участи уничтожения», человек узнаёт близость того же переживания, его еще смутный вариант в накатывающем порой «предчувствии бесчувствия» и даже совсем несвязанных вроде бы с мыслями о смерти, но беспричинных тревоге, тоске, скуке.

В Западной Европе эволюция от страха «темной могилы» к страху «пустоты» проходила с последнего десятилетия XVIII века и тоже далеко не стремительно, – гораздо медленнее, чем принято об этом судить задним числом. Разразившееся осенью 1793 года выступление части французских революционеров против христианства под лозунгом «Смерть есть вечный сон» никакой поддержки не получило – провалилось сразу. Первая треть нового века началась и миновала для коллективного сознания в обстановке торжества веры в вечность отнюдь не «спящей» души27. Размышляя о смерти, европейцы ждали встречи «на небесах» с любимыми людьми, а главное (в том и заключалось торжество), они не боялись загробных кар. В силу углубляющегося в каждом человеке отделения себя от тела окончательно гасла в области аллегорий и метафор вкупе со страхом «темной могилы» картина ада. Гасла, замещаясь всё более и более отчетливым «предчувствием бесчувствия».


к  оглавлению                                                                                     читать  дальше



23.   Важно иметь в виду, что понятие «загробная жизнь» в своем первоначальном понимании означало «подземную жизнь», то есть существование какого-то остатка тела («тени») в стране мертвых. Именно это существование и считалось смертью (посмертием), а противопоставлялась ему с некоторых пор жизнь, отделившейся от тела души (жизнь в ином месте, в ином мире, на небесах).

24.   Платон. Апология Сократа. 41d.

25.   Цицерон. I. XII. 26.

26.   Цитируется по названной книге К. Ламонта (С. 221), где эта цитата приведена в подборке с высказываниями о страхе несуществования, звучавшими в XIX и XX веках.

27.   Значительный документальный материал, характеризующий указанное отношение к смерти в Европе первой половины XIX века собран Ф. Арьесом. См. «Человек перед лицом смерти», глава 10 («Время прекрасных смертей»).


Разработано LiveJournal.com