?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Эпизод  из  истории  социальной  профилактики

Никодим

Быть или не быть

Эпизод  из  истории  социальной  профилактики

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть



14 апреля 1930 г. Тело Маяковского с раскрытым в последнем крике ртом

     В декабре 1991 года – еще до спуска красного флага над Кремлем – правительство РФ санкционировало расследование некоторых преступлений, инкриминировавшихся прежнему режиму, – из тех, что особенно будоражили общественное мнение в годы перестройки и продолжали вызывать опасный для политической стабильности ажиотаж. Наиболее значимым среди них было убийство Маяковского. И не только потому, что этот поэт по таланту и мировой известности не имел себе равных. Главное, официальная версия его смерти – самоубийство – изначально не принималась в литературных кругах. Против нее высказывались авторитетные лица, и свидетельствовал ряд неопровержимых улик. Назревшее в связи с концом СССР расследование обещало стать разоблачением и, значит, оформлением весомого аргумента для отрицательной оценки советской истории. А нужно ли это было политикам, взявшим Кремль, тем, кому продолжение перестройки грозило потерей власти?

Года не прошло, как Федеральный центр Министерства юстиции РФ оформил политически целесообразное заключение. Оно было оглашено на расширенном заседании совета музея Маяковского с участием известных литераторов, специалистов Института мировой литературы и в присутствии иностранных журналистов, – впервые. Затем заключение утверждалось – долго и упорно. Осенью 2002 года – в знак закрытия темы – была широко растиражирована статья судмедэксперта, руководившего экспертизой, А. Маслова «Маяковский. Тайна смерти: точка над i поставлена». Там официальная сталинская версия о выстреле в себя из-за женщины подтверждена полностью, а неясность конфликта истолкована как не имеющая отношения к фактической стороне дела:

«Решение уйти из жизни в подавляющем большинстве случаев – дело интимное: закрыться в комнате и никого больше не видеть.
Мы никогда не узнаем, что на самом деле происходило с Владимиром Владимировичем. Это был очень крупный поэт с абсолютно незащищенной эмоциональной жизнью. Самоубийство всегда связано с глубокими слоями психики. Духовный мир человека – загадочный и безмолвный космос…»

Это словоблудие отлично вписалось бы в хроникерскую заметку о загадочном самоубийстве в какой-нибудь нормальной стране, например в той же Франции, куда Маяковского тогда не пустили и где, возможно, один факт участия в деле «женщины» действительно снял бы все вопросы. Но причем здесь СССР марта-апреля 1930 года? Какое значение могут иметь сентиментальные рассуждения о вечно неясном «уходе из жизни» утонченной души перед лицом политического кризиса в «государстве рабочих и крестьян, – бури, которая касалась Маяковского напрямую? Маслов умудрился об обстановке в стране не обмолвиться ни словом. Не счел нужным вникать. Почему?

Третий справа – Эйзенштейн, в центре – Лиля Брик

К марту СССР оказался на грани второй гражданской войны: тысячи массовых крестьянских выступлений сотрясали его (общее количество участников не менее 800 тысяч человек). Особенно неспокойно было тогда на Украине, на Дону, Кубани и Северном Кавказе. Там концентрировались соединения Красной армии и войска ОГПУ. Тень потопленной в крови Тамбовской республики витала над Кремлем – и есть основания полагать, что никогда вплоть до июля 1941 года Сталина не охватывал такой страх, как в марте 1930-го. Было похоже, что предсказания «правых уклонистов» во главе с Бухариным оправдываются – крестьянство отвечает на коллективизацию восстанием, которое сметет советскую власть.

Со 2 марта Сталин безостановочно отступал, публикуя статьи и инициируя постановления, фактически отменявшие кампанию по коллективизации и возлагавшие ответственность за нее на местные власти. Накануне гибели Маяковского, 12 апреля дело дошло уже до проявления заботы о крестьянах-единоличниках: ЦК ВКП(б) принял постановление, обязывающее власть на местах оказывать им всемерную помощь в ведении хозяйства и запрещающее практику предоставления этим открытым врагам «колхозного строительства» самых плохих земель.

Отступление, разумеется, не могло не сыграть роль в спасении режима. Но важно иметь в виду: оно кончилось в июле и очень скоро – в сентябре – сменилось новым наступлением. А далее никаких колебаний не наблюдалось, потому что сопротивление русских, белорусских и украинских крестьян везде, за исключением разве приграничных районов, резко снизилось. Обстановка изменилась. Изменилась принципиально – исчезла угроза гражданской войны. Заветная мечта Ленина о превращении страны в «одну контору и одну фабрику» могла осуществляться почти беспрепятственно.

Одного этого факта достаточно, чтобы догадаться: отступление сопровождалось чисткой – повсеместной, тотальной. И никакой тайны для историков эта практика не составляет. Была использована идея, известная с 1918 года, идея, обеспечившая большевикам победу в Гражданской войне. Кстати, в 30-е годы они придумали для нее весьма красноречивое название – «социальная профилактика». Точнее, пожалуй, и не скажешь, ибо суть-то в уничтожении всех, кто всего лишь способен начать сопротивление, возглавить его и вдохновить участников. Практика показывала: активистов, прирожденных вожаков или людей, пользующихся авторитетом в силу ума и таланта, – совсем немного (есть мнение, что не более пяти процентов). Уничтожить их – значит превратить общество в покорное стадо.

Не следует думать, что чекисты даром хлеб ели до коллективизации, – чистка велась всегда, о профилактике крестьянского сопротивления в Кремле думали. Недаром к ликвидации сельского духовенства приступили еще весной 1929-го. К моменту вспышки восстаний кампания закрытия церквей и репрессирования священнослужителей достигла такого успеха, что Святой Престол выступил с призывом к проведению по всему миру моления о страждущей Русской Церкви. Если бы храмы на селе в тот момент действовали, то не исключено, что события развивались бы по другому сценарию: народ мог бы найти в себе силы для более мощного отпора коммунистическому насилию, а тогда ведь Сталин был бы смещен и нэп восстановлен.

После распоряжений о фактической отмене коллективизации чистка в деревнях проводилась ускоренным порядком – по доносам местной агентуры и без особых формальностей (в районах работали «тройки», а случалось, что «кулацко-белогвардейский элемент» просто бесследно исчезал). В городах же развернулась хорошо известная волна арестов среди интеллигенции, связанной с сельским хозяйством. Чекисты брали тех, кто, по их подозрениям, мог бы организоваться для поддержки крестьянского сопротивления. Они и название для возможной организации придумали – Трудовая крестьянская партия, а лидерами ее назначили последних здравомыслящих специалистов в области экономики, включая двух крупнейших ученых – Н. Кондратьева и А. Чаянова (оба расстреляны).

Параллельно разворачивалась кампания арестов хоть сколько-нибудь влиятельных работников промышленности, социальное происхождение которых давало повод опасаться, что они воспользуются неудачей коллективизации для объединения с целью борьбы за сохранение нэпа. Их «тайную организацию» наследники Дзержинского, не мудрствуя лукаво, назвали Промпартией. На Украине же, кроме того, хватали еще и всех, кто мог бы возглавить националистическое движение. Причем этих особенно торопливо. Судилище над ними закончилось 19 апреля.

А 18 апреля в Москве арестован последний остававшийся на свободе русский философ – профессор А. Лосев. Понятно, что заподозрить такого человека в способности выступить в качестве «агитатора, горлана, главаря» трудно, но агентура доложила точно: профессор пользуется авторитетом в одном церковном объединении, которое годами уходит из-под государственного контроля и причастно к крестьянскому сопротивлению на Северном Кавказе. Пользуется авторитетом! Этого на Лубянке было достаточно, тем более что по ходу дела выяснилось: «философ-мракобес» издает книгу, которая может в критический момент сыграть роль в дискредитации «научного учения», может, поскольку автора ценят – и весьма высоко – в кругах старорежимной интеллигенции Москвы и Ленинграда.

Маяковского же – важно в связи с этим отметить – знала вся читающая публика Российской Федерации, и авторитет его – не где-то далеко и не у «бывших», а среди всей образованной молодежи обеих столиц – сравнивать можно было только с авторитетом самого товарища Сталина.

Среди молодежи

Оценив ослабление своих позиций, Сталин и его команда одновременно с остановкой коллективизации, взяли курс на созыв партийного съезда (дата созыва опубликована 6 апреля). Главной заботой стало сплочение рядов с целью добиться одобрения съездом политики ЦК, главной опасностью – возможность использования оппозицией неудачного начала коллективизации для смены высшего руководства. А возможность была. И не в последнюю очередь, благодаря содействию Маяковского. Ибо популярность поэта в ситуации дальнейшего обострения кризиса могла оказаться весомее голоса «Правды». Был риск, что поэт сыграет роковую роль уже одними своими публичными контактами со сторонниками демократических перемен и затягивания нэпа.

Сталин рисковать не любил. Жизнь Маяковского была бы под угрозой даже в том случае, если бы не было оснований предвидеть его содействие оппозиции. Но основания-то имелись! и исключительно серьезные. Не далее как в январе того же года в театре Мейерхольда была поставлена сатира на советский режим, написанная Маяковским, причем в идейном ключе коммунистов демократического толка («Баня»). В том, что главный персонаж, главначпупс Победоносиков, карикатура на генсека Сталина, не сомневался никто. Некоторые актеры отказались играть. Зрители покидали спектакль в растерянности и страхе... А следующая постановка состоялась десятилетия спустя – в период «критики культа личности».

Поверить после этого, что поэт погиб случайно той весной, когда в Москве решался вопрос о власти, можно только не зная советской истории, то есть пребывая в состоянии людей, на которых версия самоубийства изначально и рассчитана. Маяковского, в отличие от других неблагонадежных граждан, нельзя было арестовать. Слишком популярен. Даже Мейерхольд, например, поплатился в конце концов за сатиру на Сталина пытками и расстрелом, а вот Маяковскому и в конце 30-х годов пришлось бы устраивать самоубийство или автомобильную катастрофу.

Самоубийство выглядело предпочтительнее. Дело в том, что четырьмя годами ранее удалось без всяких хлопот устранить – на всякий случай! – подозрительного Есенина, когда тот совершенно случайно залетел в дни политического кризиса аккурат в гнездо оппозиции. В 1930 году Сталин и специалисты с Лубянки использовали наработанный опыт.

Маяковский и Мейерхольд

Однако с Маяковским без хлопот не получилось. Он, в отличие от Есенина, был реально опасен Сталину – и кое-кто это понимал. Кроме того, знавшие поэта люди не верили, что он может покончить с собой. Не тот психологический тип – уж очень он был боязлив и мнителен (преувеличенный инстинкт самосохранения). Характерная для поэтических натур подвижность психики выразилась несколько раз в истерических сценах с угрозой близким наложить на себя руки, но у него эта игра должна была быть связана со страхом перед смертью, а не с тягой к ней.

И, наконец, группа специалистов, устранявшая Маяковского, допустила несколько ошибок, которые усилили подозрение многократно, а в среде творческой интеллигенции – вплоть до уверенности. Наипаче серьезная из них – предсмертные записки. Не так они были написаны, совсем не так. Поэт, порывающий с жизнью по своей воле и, значит, уже безучастный к ней, утративший понятие о ценностях, никакой особой заинтересованности в событиях мира сего обнаружить заведомо не может (такой заинтересованности у него нет, раз он выбрал «вечный сон»). Поэтому чтение предсмертных записок Маяковского производит странное впечатление – и сама собой возникает мысль, что ведь человек, который эти записки нашел и опубликовал (чекист Я. Агранов) шокирующей неуместности ряда деталей мог элементарно не понимать (он – сын лавочника из местечковой глуши и имел начальное образование).

Вот первая из записок – к коллегам:

«Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным. Серьезно — ничего не поделаешь. Привет. Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться.

В.М.
В столе у меня 2000 руб. внесите в налог.
Остальное получите с Гиза
».

Что тут можно сказать? Когда человека принуждают к самоубийству, такого рода текст, безусловно, психологически оправдан. Однако принуждение к самоубийству – тоже убийство. Читаем дальше.

Похороны Маяковского (17 апреля 1930 г.) «Всем.
В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите, — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля — люби меня.

Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

Как говорят —
«инцидент исперчен»,
любовная лодка разбилась о быт.
Я с жизнью в расчете, и не к чему перечень
                                       взаимных болей,
Бед и обид,
Счастливо оставаться.

Владимир Маяковский».

Итак, крупный чекист (начальник Секретного отдела ОГПУ) Агранов нашел и опубликовал в газетах записки, похожие на завещание – завещание человека, который умирает по причине какой-то болезни или под давлением каких-то обстоятельств. Публика, разумеется, так и поняла: в частности, разнесся слух, что у поэта была венерическая болезнь. И не следует думать, будто масса советских граждан усмотрела намек на гибель в силу неодолимых обстоятельств подозрительным. Отнюдь нет. В массовом сознании такая гибель в ту пору уже вызывала главным образом сладостное умиление и сочувствие к «несчастному». Сохранилось свидетельство, что музыкальная самодеятельность калек и беспризорников в пригородных поездах тотчас обогатилась новой жалостливой песней:

Товарищ правительство,
Пожалей мою маму
И белую лилию – сестру.
В столе лежат две тыщи,
Пусть фининспектор взыщет,
А я себе спокойненько помру.

Это ли не еще одно указание на причастность чекиста Агранова к фактической стороне дела? Уж кто-кто, а он-то точно должен был знать о мазохистских чертах психологии покоряемого народа или, вернее, того, что от народа после «социальной профилактики» остается. Так в кругу столичной интеллигенции рассеивались последние сомнения.

Однако вывод о расчете убийц на психологию россиянского быдла не главный результат внимательного чтения. Осведомленным читателям было ясно: во второй записке речь идет о разделе наследства. Это на доступ к нему указывает порядок перечисления членов «семьи». А как следствие, возникает вопрос: причем здесь Полонская? Включение Маяковским в свою «семью» Лили Брик можно было бы обосновать давностью и общеизвестностью связи с ней. Но о согласии Полонской вступить в гарем никто ничего не слышал. А поскольку она состоит в официальном браке, налицо скандал.

Так вот, друзья Маяковского, те, кто с ним пуд соли съел, не поверили, что он способен на такую низость – обнародовать тайную связь с женщиной. Был сделан очевидный вывод: включение Полонской в «семью» понадобилось Агранову. Таким приемом он надеется создать иллюзию объяснения самоубийства в глазах более-менее дотошной части публики, ибо очень многие, получив намек на «роковую любовь», перестанут задавать вопросы…

Этот вывод из чтения так называемых «предсмертных записок Маяковского» был последним, окончательным. И стоит отметить: документально засвидетельствованным. Один из вариантов сохраняется доселе – в качестве дневниковой записи весьма известного кинорежиссера С. Эйзенштейна: «Маяковский никогда ничего подобного не писал! …его надо было убрать. И его убрали» (РГАЛИ Ф.1923. Оп.2. Ед. хр. 930).

ВЫНОС ТЕЛА

Есть ли основания для сомнений?

Никаких. Записка, обращенная ко всем и к «правительству», составлена на основе фраз, надерганных из разных текстов Маяковского (в частности, стихи «Любовная лодка разбилась о быт» появились в записной книжке поэта задолго до апреля 1930 года). Дата на записках: апрель, 12 число, то есть за два дня до так называемого самоубийства. И как раз 12 апреля в ОГПУ начато дело о самоубийстве Маяковского... Оспорить это странное обстоятельство невозможно, тем не менее расследование, проведенное после роспуска СССР, объяснения не представило.
И важно иметь в виду: не были ни опровергнуты, ни объяснены еще четыре факта:

1. выстрелу в комнате Маяковского непосредственно предшествовал его отчаянный крик;
2. первыми у мертвого тела появились сотрудники ОГПУ (милиция прибыла позже);
3. чекисты опечатали сундук с бумагами Маяковского, изъяли какие-то найденные в столе документы и лежавший возле тела пистолет;
4. следствие курировал Агранов, причем милиция не получила доступа к изъятым материалам, включая даже главное вещественное доказательство – оружие, из коего предположительно был совершен выстрел.

На чем же основывается сделанное ельцинским расследованием подтверждение сталинской версии?

Главный аргумент – заключение графологической экспертизы: найденный Аграновым текст от 12 апреля (обе записки размещаются на одном листе) выполнен самим Маяковским. Самим. В течение 28 лет текст хранился в сверхсекретном архиве, его при жизни Сталина никто, кроме чекистов, не видел. И вот получается, что происходило это – опять же – по совершенно непонятной причине, ибо текст – подлинный… Кто бы сомневался!

Не приходится нам сомневаться в том, что на Лубянке в 1930 году подделка всевозможных документов проводилась на высочайшем профессиональном уровне (это было необходимо для работы Иностранного отдела ОГПУ). Сталин в ту пору не брезговал даже массовой подделкой иностранных денежных купюр. Факты такого рода хорошо известны и в общем понятны. Ибо преступное государство есть преступное государство: никаких моральных ограничений оно не признает.

Невозможно сомневаться и в том, что команда Ельцина, заявившая о преемственности своей Российской Федерации по отношению к СССР, не проявила никакого интереса к вопросу о расследовании на предмет признания СССР преступным государством. Более того, она такого расследования не хотела и боялась. А какие же после этого могут быть сомнения в обусловленности заключений ее экспертов политической целесообразностью и ничем, кроме нее?

Убийство Маяковского остается нераскрытым. Установленные на сегодняшний день факты допускают множество разнообразных версий. Чтобы найти истину, требуется расследование – объективное (лучше всего силами иностранных специалистов). Но необходимое условие такого расследования – нюрнбергский процесс.




Разработано LiveJournal.com