?

Log in

No account? Create an account

Никодим

ЧТО  ТАКОЕ  САМОУБИЙСТВО…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Эдмунд Гуссерль











ЧТО  ТАКОЕ  САМОУБИЙСТВО

Что такое суицид


I.  Определение Дюркгейма

В 1897 году французский социолог Эмиль Дюркгейм дал определение самоубийства, которое сразу было признано научным сообществом само собой разумеющимся, а впоследствии де-факто канонизировано и оказало основополагающее влияние на суицидологию. Дюркгейм сказал так: самоубийство есть каждый смертный случай, который непосредственно либо опосредованно явился результатом поступка, совершенного самим пострадавшим, если этот последний знал об ожидавших его результатах.

Указание на «знание результата» предполагает не более чем знание о превращении своего тела из живого в мертвое. То есть определение полностью игнорирует зависимость «смертного случая» от представления о посмертии и принятых моральных норм. Самоубийством считается каждая самовольная смерть.

Второе, что здесь бросается в глаза, – практичность. Можно ль сомневаться в том, что ранее 1897 года в любом уголке мира каждый государственный служащий, пред которым ставилась задача регистрировать самоубийства, фактически, не ведая того, руководствовался именно этим самым определением? Руководствовался даже тогда, когда оно расходилось с понятием о самоубийстве, принятом в обществе.

Однако Дюркгейм был теоретиком, а не чиновником. В предисловии к монографии, в которой дано определение, он указал на источник своего вдохновения: «Предлагаемый нами метод целиком зиждется на том основном принципе, что социальные явления должны изучаться как вещи, т. е. как внешние по отношению к индивиду реальности».

«Должны»! Вопрос о том, могут ли, социальные явления так рассматриваться, не ставится. Налицо, таким образом, известного рода вера и экстраполяция естественнонаучного подхода к предмету исследования на социум, или, как выразился сам Дюркгейм, на «единственную часть действительности, которая отказывается до сих пор покориться разуму». Это, конечно же, натурализм, это модернистская установка на унификацию наук и систематизацию бытия: всё, что не является «внешней по отношению к индивиду реальностью», не является предметом науки, а что не является предметом науки, реально не существует.

Насколько же далеко удалось Дюркгейму продвинуться на выбранном пути?

Практика показала: руководствуясь теорией Дюркгейма, можно самоубийства регистрировать, определять их уровень в различных социальных группах и рассуждать о причинах в строгом соответствии с естественнонаучным мировоззрением. Однако нельзя указать их подлинную причину. Заведомо нельзя, потому что не удается прогнозировать рост-снижение, а главное, найти удовлетворительное объяснение идущей в мире эпидемии самоубийств. Все выдвинутые со времен Дюркгейма предположения об «объективно» наблюдаемых причинах – все, включая гипотезу самого Дюркгейма (ослабление социальных связей) и вроде бы прямой толчок к самоубийствам (падение уровня жизни), – практика опровергала. Опровергала однозначно и зримо, поскольку возникали ситуации, в которых действие этих якобы причин роста имело прямо противоположный эффект.

Пред лицом такого расхождения бытующая до сих пор оценка теории Дюркгейма в качестве «фундамента суицидологии» должна бы вызывать по меньшей мере недоумение. Допустимо ли счесть фундаментальным для науки результат, позволяющий решить задачу исследования, так сказать, наполовину: наблюдать можно, понимать нельзя? И не менее естественно обратить, наконец, внимание, что этот результат просматривался уже в исходном пункте теории – в определении, которое Дюркгейм дает исследуемому явлению, ибо оно у него построено на предпосылке: причина самоубийств – во «внешней по отношению к индивиду реальности», вне сознания. Определение самоубийства, стало быть, принципиально отвлекается от цели этого «поступка».

Отвлекается, потому что сознание нельзя наблюдать, как вещи, «объективными» средствами. Однако: на что можно рассчитывать в плане постижения причин, определяя самоубийство вне связи с намерениями, его вызывающими, без учета цели? Естественно, что определению Дюркгейма в равной мере соответствуют разные явления: и «поступок, совершенный самим пострадавшим» по принуждению либо по неосторожности, и эвтаназия, и, наконец, даже самопожертвование.

Не пора ли обратить внимание на очевидную истину: причина самоубийства как социального явления лежит в сознании, а не вне его, и в этом смысле является внутренней, а не внешней?

Видеть очевидное мешает всегда один фактор – вера. В данном случае это, конечно, инерция названной уже веры модерна, ибо ею обусловлена установка на рассмотрение самоубийства в качестве «внешней по отношению к индивиду реальности». Для отказа от бессмысленного поиска внешних причин нужна убедительная альтернатива. Отказ произойдет, когда причина откроется в качестве необходимого условия понимания эпидемии самоубийств и реальной возможности ее прекращения.

2. Внутренняя причина

II.  Внутренняя причина

В теоретическом плане внутренняя причина самоубийств давным-давно определена на основе опыта, определена исследованиями психологов и биологов. Она есть агрессия индивида, не контролируемая его Я и направленная на него самого (аутоагрессия). Именно в ней, в аутоагрессии, – принципиальное отличие самоубийств от эвтаназии и самопожертвования. Все три перечисленных класса «смертных случаев» имеют совершенно разные причины, а потому рассматривать их как одну и ту же «внешнюю по отношению к индивиду реальность», значит уходить от понимания реальности.

Почему столь простое суждение о самоубийстве не является общепринятым?

Главным образом потому, что оно плохо укладывается в естественнонаучное мировоззрение. Влечение к агрессии, направленное на себя, так же, как и чувства, определяющие порыв к самопожертвованию либо решение прибегнуть к эвтаназии, физически, со стороны наблюдать нельзя. А поскольку это влечение не более чем обусловлено социальным окружением, т. е. не имеет внешних причин, описание самоубийства в качестве акта аутоагрессии представляется натуралисту эквивалентом рассказов о вселении бесов.

Тем не менее необходимым для доказательства аутоагрессии знанием наука, по существу, располагает. Намек на него есть уже в том фундаменте, который заложил Дюркгейм. С 1897 года самоубийством называют смерть человека, наступившую вследствие его собственного действия (бездействия) и при условии, что он «знал об ожидавших его результатах». На этом вся суицидология строилась. А между тем – на какое же «знание результатов» указывает определение?

Понятно, конечно, что Дюркгейм и все его последователи имели в виду соматическую смерть. Но так ли уж важно, что они имели в виду, сравнительно с тем, что имел в виду самоубийца? Ведь если бы никакого другого результата, кроме соматической смерти, погибший человек не ждал, то самоубийства-то, скорей всего, и не было бы. С глубокой древности люди убивают себя, ожидая нового рождения, продолжения жизни в «лучшем мире» или погружения в «сон без сновидений».

Возражение, что то их знание недостоверно, ничего не меняет, – самоубийцы думают иначе. Кроме того, вкупе со знанием о наступлении соматической смерти, люди давно уже ощущают конечность своего существования (свою экзистенциальную смерть), т. е. де-факто обладают знанием, кое неотделимо от ужаса смерти и, следовательно, должно быть вытеснено, чтобы самоубийство совершилось (например, вытеснено посредством благостной веры в «сон без сновидений»).

И вот, учитывая вариант определения самоубийства как «смертного случая», наступившего при условии, что самоубийца, во-первых, ожидал в качестве результата отнюдь не только соматическую смерть, а во-вторых, заведомо не хотел умирать, перейдем к теме объяснения бушующей ныне на планете эпидемии самовольных смертей.

3. Эпидемия суицидов

III.  Эпидемия

Неуклонный рост уровня самоубийств от значений традиционного общества (меньше пяти) впервые в мире в масштабе больших стран начался на северо-западе Европы – около 1830 года. К концу ХIХ века уровень вырос более чем в четыре раза. Далее динамика стала приобретать колебательный характер, и к концу ХХ столетия стабилизация завершилась на значениях, близких к пятнадцати. Вся прочая территория планеты вовлекалась в эпидемию поэтапно – от страны к стране, в зависимости от расстояния и интенсивности контактов. Рост среднемирового уровня продолжается до сих пор. (Подробнее)

Причину эпидемии, как правило, называют, основываясь на теории Дюркгейма, – ослабление социальных связей. Утверждается, что оные связи разрушаются с развитием цивилизации, поскольку исчезают сравнительно небольшие коллективы, от коих была неотделима личная жизнь человека традиционного общества, – «профессиональные корпорации» (крестьянские общины, цеха ремесленников одной профессии, купеческие гильдии и тому подобное). В индустриальном и тем более постиндустриальном обществе каждый, мол, живет среди чужих, чувствует себя всё более одиноким в многомиллионной толпе – а как раз индивидуальная изоляция ведет к суицидам.

На факты, опровергающие эту старую и наивную теорию, обращать внимание не принято. Причем особенно упорно их не замечают в РФ, где они – при желании видеть истину – особенно заметны, ибо более коллективизированного общества, чем советское, в Европе никогда не бывало. В нем каждый состоял в каком-нибудь коллективе, который столь же всесторонне охватывал его жизнь, как средневековый цех. И хотя эти коллективы были относительно открытыми, возможность самовольного перехода из одного в другой почти не делала человека свободнее, поскольку все они (в этом отличие от средневекового общества Европы) составляли сверхколлектив, учрежденный государством. Страна была (формулировка Ленина) «одной конторой и одной фабрикой». Самовольная смена коллектива – если она вообще допускалась! – давала немного: переходивший обрекал себя на роль «подмастерья», так как «мастерами» всегда были санкционированные вышестоящей властью «свои».

Об индивидуальной изоляции можно было только мечтать, причем мечты не поощрялись, а серьезные попытки их реализовать пресекались в уголовном порядке. Даже просто побыть в одиночестве удавалось редко – по причине элементарного недостатка жилой площади (жили в «коммуналках»). А между тем 70 лет советской истории – почти неуклонный рост уровня самоубийств от нормы (меньше пяти) до значений, более чем вдвое превышающих уровень лидеров цивилизованного мира.

И, что характерно, по части самоубийств все (все!) социалистические страны отличились. Именно в них условия для эпидемии оказались оптимальными, – там по большому счету достигнуты максимальные в мировой истории показатели смертности. Причем в сельской местности при социализме эпидемия стала бушевать не менее, чем в городах. Так что теория Дюркгейма на сегодняшний день опровергнута полностью, вконец и безвозвратно, от нее «социалистический эксперимент» камня на камне не оставил. А продолжающиеся попытки объяснить рост самоубийств освобождением человека из-под власти коллектива – яркий пример упорства в предрассудке, нежелания считаться с реальным ходом событий и идейного сопротивления прогрессу.

4. Ищем причину эпидемии

IV.  Ищем  подлинную  причину  эпидемии

Чтобы увидеть подлинную причину, естественно сопоставить два кардинально важных факта:
– началась эпидемия самоубийств около 1830 года на северо-западе Европы;
– достигла максимального размаха в социалистических странах.

Что объединяет эти факты?

Их объединяет один и тот же процесс, разными этапами которого они являются, – изменение отношения человека к смерти. К началу 30-х годов в названном регионе Европы сложился новый тип общества – индустриальный, тип, неразрывно связанный с научно-техническим прогрессом. Как следствие, в коллективном сознании начинается эффективное вытеснение теистического мировоззрения естественнонаучным миропониманием. А оно – несовместимо с представлением о существовании человека вне зависимости от существования тела и потому понуждает отождествить конец своего собственного существования с соматической смертью. Соответственно, меняется отношение к концу: ориентацию на «память смертную», призванную стимулировать волю к спасению, сменяет более-менее осознанное желание уйти в забытье. Причем желание крепнущее, растущее, обретающее опору в наукообразных истолкованиях страха смерти как иллюзии и посмертия как аналога «сна без сновидений».

Разумеется, вытеснение теистического мировоззрения есть одновременно переход к атеизму, однако еще не более чем к атеизму в собственном смысле слова: люди всего лишь не-теисты. Они не спешат порывать с церковью и зачастую не только сохраняют уважение к ней, но и продолжают более или менее аккуратно исполнять церковные обряды (особенно характерно такое поведение для протестантской среды, которая преобладает в большей части северо-запада Европы). Существенней другое: одновременно, в те же 30-е годы, разворачивается формирование антихристианского религиозного движения – социализма. В рамках же этого движения складывается антитеизм, а под него вкупе с социализмом с 60-х годов начинает подводиться чрезвычайно убедительное на тот момент обоснование – естественнонаучное мировоззрение. Следствием в тех социально-политических условиях стал перелом, крутой поворот мировой истории на рубеже веков: социалистические партии оказываются ведущей политической силой в Европе – и перспектива перехода к ним власти оценивается всеми слоями образованного общества как неизбежность. Вопрос только в сроках.

Отношение к смерти под влиянием мировоззрения оформляется как табу – табу на мысли о смерти, на разговоры, на использование ее в качестве темы художественного творчества и философских исследований. На то имеется обоснование – социалисты проповедуют теорию страха смерти как последствия отрыва личности от общественного целого. Они учат: страх, «гнетущий человека и бросающий его в лоно религии», исчезнет в ходе «рационального» преобразования общества – преобразования на началах коллективизма. Они заверяют: уже сейчас убежденные социалисты не ведают страха смерти.

Результатом действия естественнонаучного мировоззрения становится новое качество жизни в среде его адептов.

Человек уже не просто старается уйти от ощущения смерти – он считает всякое проявление знакомства с ним симптомом умственной и моральной неполноценности. Для каждого нормой становится убеждать самого себя в отсутствии ужаса сознания небытия. Поскольку же в общем случае это лучше всего удается людям нерефлексирующим, а особенно некрофилам, последние становятся властителями умов. Ярчайший пример – Энгельс с его фантазиями о рождающем жизнь ради смерти «вечном круговороте материи», о «железной необходимости» всеобщего «истребления без милосердия»1. Не следует забывать: поэзией «пролетарского основоположника» упивались миллионы.

Какова же связь между водворяющимся в индустриальном обществе отношением к смерти и ростом в нем суицидальной активности?

5. Ноогенный невроз

V.  Теория  ноогенного  невроза

Роковая связь была нащупана благодаря Хайдеггеру. В «Бытие и время» дано описание человеческого существования, закрытого для подлинного будущего и ориентированного в своих установках «на людей», – существования в мире повседневности. Его характерные черты: безличность и «постоянное бегство от смерти», мысленное и вполне безотчетное, – неосознаваемое, благодаря общепринятой оценке этих мыслей в качестве неприличных и вздорных. С точки зрения психологии, такое бегство предполагает подспудное понимание принципиальной невозможности удовлетворить потребность в безопасности, самосохранении. Ведь в этом, только в этом случае от фактора, актуализирующего понимание, целесообразно уходить (дабы избежать фрустрации). Хайдеггер в психологию не углублялся – ограничился констатацией факта: «Люди не дают хода мужеству перед ужасом смерти»2. Однако – у него указано на ложность «людского» понимания: избыть ужас можно, если человек решается дать ход мужеству. Ибо тогда существование открывается для подлинного будущего и адекватно им организуется: исчезает иллюзия обреченности на зависимость от внешнего мира, является возможность личного самоопределения.

Это описание привлекло внимание швейцарского психиатра Л. Бинсвангера. Размышляя над темой ограниченности экзистенциального видения, он пришел к истолкованию неврозов и психозов в качестве следствия этой ограниченности и, решая проблему ее клинического преодоления, сформулировал в начале 40-х годов первый вариант феноменологической психологии – экзистенциальный анализ. Результат – фундаментальный, и настолько, что в полной мере остается неоцененным доселе. Открылась возможность объяснения множества явлений с психологической подоплекой, в частности растущую суицидальную активность в обществе, которое табуирует тему смерти, прилагая, стало быть, усилия к сужению горизонта экзистенциального видения.

Наиболее известным психологом ХХ века, разрабатывавшим тему суицидальной активности в русле экзистенциального анализа, был В. Франкл. Он, как и большинство его современников, достижений Хайдеггера и Бинсвангера в полной мере не оценил, но это не так уж важно, потому что теми достижениями объяснение роста уровня суицидов определялось заранее, однозначно. Надо было лишь сформулировать теорию ноогенного невроза, то есть ввести в психологию понятие фрустрации на почве неудач в описанном Хайдеггером «постоянном бегстве от смерти» (экзистенциальная фрустрация). За этим шагом объяснение получается автоматически – в рамках общей теории фрустрационного невроза: фрустрация ведет к агрессии, агрессия – к тревоге, тревога – к защитным реакциям. Иными словами, суициды высвечиваются экзистенциальным анализом в качестве защитных реакций – в одном ряду с алкоголизмом, наркоманией и поиском острых ощущений.

Основываясь на известном в экзистенциализме описании ощущения смерти (пустота, вакуум, отсутствие смысла), Франкл определил невроз, вызванный исследуемой фрустрацией, как «синдром экзистенциального вакуума» и выдвинул гипотезу о воле к смыслу жизни. Гипотеза понадобилась в ходе попытки придумать свой, независимый от учения Бинсвангера метод терапии. Психолог провозгласил сутью своего метода восстановление у пациентов воли к смыслу, якобы подорванной фрустрацией.

Описанию фрустрационного невроза и его следствий новая гипотеза не помешала. Бессилие человека избавиться от той самоочевидности абсолютного отсутствия смысла жизни, которая накатывает на фоне ощущения смерти, ведет, согласно Франклу, к ноогенному неврозу и «поддерживает агрессивность, если вообще не является ее причиной». Так, конечно, должно быть. Усиленный фрустрацией инстинкт агрессии вызывает тревогу, а реакцией на тревогу становятся, в частности, акты агрессивного поведения, включая и самоубийство. Что же касается терапии, то де-факто она была у Франкла обыкновенным вытеснением из сознания травмирующего переживания. Практика, таким образом, не подтвердила гипотезу воли к смыслу, высветила ее ненужность.

Устойчивое сознание бессмысленности жизни – это, конечно же, признак неэффективности усилий, направленных на вытеснение ощущения смерти. Надежно вытеснить не получается: человек всего лишь только переживает травмирующее ощущение в варианте ослабленном (беспредметный страх-тоска, скука), – намекающем на подлинное переживание. Потому и тревожно у него на душе, и потому же он боится думать о причине тревоги… Это отмеченное сознанием бессмысленности состояние психики (ноогенный невроз) фактически известно задолго Франкла. В художественной литературе его описал еще Достоевский. На него же, по сути дела, указал Дюркгейм, когда обнаружил непрерывный рост частоты суицидов по мере старения людей, то есть по мере того как возможность забывать о смерти всё более и более ограничивается.

А теория ноогенного невроза – это средство для решения проблемы эпидемии суицидов. В рамках ее обобщаются известные выводы о динамике устойчивого переживания человеком страха смерти и намечается выделение на пути к самоубийству трех основных стадий.

1. Состояние хронического безотчетного страха (ноогенный невроз). Человек удручен, по мере своих возможностей ищет облегчения – в острых ощущениях и по вечной формуле «Ешь, пей, веселись…». Но облегчение не приходит, а между тем начинается усиление естественной агрессивности, – усиление как реакция на страх. Вследствие чего процесс, как правило, переходит к следующей стадии – депрессии, потому что подавление агрессивности ускоряет ее развитие.

2. Если по каким-то случайным причинам (будь то индивидуальные особенности психики или обстановка в обществе) агрессия человека оказывается направленной на себя, возникает угроза самоубийства. Причем в случае далеко зашедшей депрессии именно этот вариант наиболее вероятен – ненависть человек испытывает прежде всего к самому себе. И, значит, по мере развития депрессии влечение (бессознательное) физически истребить себя возникает непременно, с неизбежностью.

3. У психически больных и детей влечение реализуется без проблем, потому что контроль над влечениями со стороны сознания слаб. Для тех же, у кого контроль достаточно сильный, суициду предшествует стадия рационализации влечения. Человек постепенно убеждает себя в том, что смерть для него разумный выход, а по возможности еще и в том, что его самоубийство понятный, красивый и по меньшей мере морально оправданный шаг в глазах других людей. Необходимое условие успеха рационализации, т. е. решения о самоубийстве – наличие общепринятой веры, которая отрицает конец существования со смертью тела (в противном случае самоубийство логически не может быть выходом вообще). В ситуации продолжающейся уже почти двести лет эпидемии суицидов роль такого рода веры играет, разумеется, вера в «сон без сновидений».

6. Причина эпидемии

VI.  Причина  эпидемии  самоубийств

Теперь, рассмотрев общую картину движения человека от экзистенциальной фрустрации (сознания бессмысленности жизни) к суициду, мы можем дать точный ответ на вопрос о связи между отношением к смерти в индустриальном обществе и ростом суицидальной активности в нем, то есть ответить на вопрос о причине начавшейся около 1830 года мировой эпидемии самоубийств.

Эпидемия началась потому, что качественно облегчились условия для вступления человека на путь движения к суициду по пунктам 1, 2, 3 и в еще большей мере – для его завершения. Действительно:

A. В традиционном обществе вероятность возникновения у человека устойчивого сознания бессмысленности жизни была сравнительно ничтожной, потому что христианин от ощущения смерти не бежит – он всю жизнь готовится к решению своей судьбы в вечности, надеясь на Спасение. Страх понуждает его не к отчаянным усилиям забыть о смерти, никогда более не думать о ней, а к ординарным мерам для повышения своей возможности спастись (покаяние, молитва, пожертвования, помощь ближним) и, конечно, к размышлениям о милосердии Бога-Сына. Поэтому ноогенный невроз и депрессия не развиваются.

B. Если же в каких-то исключительных случаях ноогенный невроз возникал и пусть даже депрессия наступала, то нормальный человек имел очень мало шансов рационализировать влечение к смерти, потому что вероучение и общепризнанная философия их ему не давали. Главной преградой было отсутствие возможности рассчитывать на «сон без сновидений»: посмертие представлялось не менее чем неизвестностью, причем настолько мрачной, что изображение смерти разумным выходом выглядело неразрешимой задачей в любой ситуации (это, кстати, тема знаменитого монолога Гамлета «Быть или не быть?»). Пример ловкого софизма, создающего видимость рационализации, мы находим у Гете в «Страданиях юного Вертера» (1774 год). Не приходится сомневаться, что именно сей изобретенный и изложенный гениальным писателем софизм обусловил поток самоубийств сразу после публикации романа (читатели поверили в готовность Бога-Отца принимать «самовольно вернувшихся любящих сыновей»).

Полученное объяснение эпидемии изменением отношения людей к смерти делает полностью понятным и факт максимального ее размаха в странах социализма. Дело в том, что там и только там прилагались – в обязательном порядке – усилия для постепенного искоренения христианства, главным же средством достижения цели служило массированное внедрение естественнонаучного мировоззрения. Как следствие, установка на уход от сознания своей смертности шаг за шагом навязывалась всем, обществу, и вероятность образования в душе человека под влиянием разного рода трагических случайностей экзистенциального вакуума (устойчивого безотчетного страха) катастрофически росла. Что же касается рационализации самоубийства, то она ведь под влиянием нового мировоззрения сразу становится буквально естественной, само собой разумеющейся в своей основе. Становится потому, что в качестве научного внушается – изначально понятное всем – представление о посмертии как «сне без сновидений», а значит, и как о своего рода «гавани спасения» в трагической ситуации.

Лиц, переживающих крах надежд, неизлечимую болезнь, смерть близких, социалистические режимы ставили в исключительно тяжелое положение и… наталкивали на «выход». Нигде – ни в одной из прочих стран – теистическое мировоззрение никогда не объявлялось опиумом от имени государства, а естественнонаучное мировоззрение не господствовало в умах: только при социализме общая участь человека и скота стала аксиомой. Людям, как правило, даже в голову не приходило искать помощи в Церкви. Те же немногие, кто хотел ее искать, обычно воздерживались, потому что если такая возможность и была, то использование ее считалось дурным тоном, а для некоторых категорий граждан – компрометирующим фактом.

Этот разительный контраст в духовной атмосфере между социалистическими странами и нормальными с полной ясностью отображают статистические данные об уровнях смертности от суицидов. С полной! – сомневаться не приходится: вывод проверяем. Например, в какой социалистической стране уровень смертности от суицидов должен был быть наименьшим, если полученное нами объяснение правильно? Конечно, в Польше, потому что там Церквь более, чем где-либо, сохранила свою независимость и влияние. Статистика отражает этот факт. Каждый желающий может убедиться: с начала 50-х годов, то есть по мере упрочения социализма, в Польше растет уровень суицидов, но – на общем социалистическом фоне рост минимален.

7. Пути прекращения эпидемии

VII.  Пути  прекращения  эпидемии

Итак, поиск объяснения эпидемии самоубийств, поиск понимания ее возникновения и хода выводит на понимание самоубийства как акта, вызванного влечением к агрессии в условиях экзистенциальной фрустрации. В рамках концепции Дюркгейма, предполагающей наличие у самоубийств внешних причин, наблюдаемая катастрофа объяснению не поддается: такие причины не найдены. Между тем аутоагрессия объясняет полностью и собственно суицид, и эпидемию, если мы учитываем возбуждение влечения к агрессии под влиянием вытесняемого из сознания страха смерти.

И это не всё. Вместе с внутренней причиной открывается реальная возможность снижения уровня самоубийств – возможность снижения в результате осознания причины обществом. Как только они – самоубийства в собственном смысле слова – будут выделены в особый разряд на множестве всех самовольных смертей*, как только, на месте разумной воли «уйти из жизни в безвыходной (невыносимой)» ситуации, отчетливо высветится бессмысленное и неведомое своему носителю влечение, отпадут два важнейших условия, способствующие «уходу».

1. Поощрительное и индифферентное отношение к нему. Ибо станет ясно, что самоубийство – всегда проявление слабости, неспособность владеть собой, – действие, аналогичное порывам алкоголиков и наркоманов к очередной дозе.

2. Неосведомленность об опасности. Ибо каждый будет знать, что и он не гарантирован от вспышки бессознательного влечения к смерти, которое нуждается в рационализации (зная, человек поостережется в трудную минуту счесть целесообразным уход от какого бы то ни было тяжелого переживания в «сон без сновидений»).

И, наконец, вместе с найденной внутренней причиной открывается реальная возможность прекращения эпидемии. Действительно, коль скоро причина есть аутоагрессия, растущая на почве экзистенциальной фрустрации, важнейший фактор суицидальной активности ныне, в современном мире – формируемое естественнонаучным мировоззрением стремление забыть о смерти. Это отношение к смерти не только неадекватно, оно губительно. Миллионы людей, будучи неспособны от него освободиться, обречены стать жертвами ноогенного невроза и депрессии.

Между тем очевидно, что ослабят, а в перспективе и прекратят воздействие на умы опасной метафизики следующие мероприятия:

– внедрение в систему образования и широкая популяризация феноменологии;
– разоблачение естественнонаучного мировоззрения с позиций современной науки.

Как следствие, воздействие на умы этой квинтэссенции модерна будет, конечно, подорвано – станет ясно, во-первых, что установка на так называемое отсутствие интереса к смерти («неозабоченность» ею) есть на деле бегство в забвение, страх думать о приближающемся конце. А во-вторых, что желание избыть страх может исполниться не ранее, чем человек решится заглянуть туда, откуда он исходит – в ничто, в посмертие. Это единственный шанс на обретение подлинного понимания своего бытия и одновременно – гарантия от движения по скорбному пути от экзистенциального вакуума к депрессии.

*  Итог:  КЛАССИФИКАЦИЯ  САМОВОЛЬНЫХ  СМЕРТЕЙ  И  ОПРЕДЕЛЕНИЕ  САМОУБИЙСТВА

ПОНЯТЬ, ЧТО ТАКОЕ СУИЦИД, ЗНАЧИТ ВООРУЖИТЬСЯ ПРОТИВ НЕГО

назад, к перечню вопросов


1   К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 20. С. 363 (это последний абзац, написанного в 1876 году введения к «Диалектике природы»).

2   М. Хайдеггер. Бытие и время. Харьков, 2003. С. 289.


(с) Никодим

Разработано LiveJournal.com