?

Log in

No account? Create an account

Никодим

В  КАКОЙ  ГИПОТЕЗЕ  НЕ …

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Эдмунд Гуссерль











В  КАКОЙ  ГИПОТЕЗЕ  НЕ  НУЖДАЛСЯ  ЛАПЛАС

«Астроном Коперник, или разговор с Богом» (1872 г.). Вопреки распространенному мнению, Коперник начал разрушение не теистической, а натуралистической модели мира. Завершил начатое им дело Леметр.


1.  «Стыдливый  материализм»?

В 1873 году один из «пролетарских основоположников», Фридрих Энгельс, пришел к мысли, определившей на столетие отношение марксизма к науке и лицо научного мировоззрения. Если – сообразил он – изучение наукой всех фаз существования Солнечной системы (включая естественную и социальную историю Земли) дает картину спонтанной эволюции какого-то рассеянного простейшего вещества сначала к образованию всё более сложных структур, а затем к их распаду, то – подтверждается известная языческой древности идея вечного круговорота и ложность теизма доказана, причем научно доказана. В этом случае прежнее мировоззрение уже торжествует – «в более определенной и ясной форме».

На факт такого озарения четко указывает ни много, ни мало само начало работы Энгельса над изложением как бы уже обнаруженной наукой картины «вечного круговорота» – книгой, известной под названием «Диалектика природы». А необходимые подробности высвечивает событие, сыгравшее роль толчка. В том году французский математик и астроном Эдуард Рош опубликовал свою реконструкцию процесса формирования Солнечной системы, вариант так называемой небулярной гипотезы, которую предлагал еще Лаплас. Планеты, Солнце, кометы образовались, по Рошу, из одной раскаленной газовой туманности, равномерно вращавшейся вокруг центрального сгущения (будущего Солнца). В ходе вращения и остывания неизбежно – в силу известных законов механики! – происходило образование относительно плотных колец в экваториальной плоскости рождавшегося Солнца, затем уже в итоге конденсации колец образовались планеты, а позднее вполне аналогичным путем – спутники планет. Туманость превратилась в известный нам мир. Рош дал математическое описание процесса и подробно изложил детали.

Энгельс усмотрел в этой картине доказательство вечного круговорота. Ведь если Солнечная система образовалась закономерно, то так же, как она, рождаются во вселенной другие миры, а поскольку, наряду с ними, существуют-таки туманности, должен идти и обратный становлению миров процесс (вообразить у вселенной начало во времени «основоположник» не мог: не позволяла вера во всеобщую дискурсивную познаваемость). Отсюда и озарение. Он решил, что главное уже сделано: подобно тому как в XVIII веке наука рассчитала на тысячи лет назад точные (с учетом возмущений) орбиты планет, теперь ею реконструирован процесс образования планетной системы. Таким образом, первый фрагмент типовой картины мира во времени есть. Остается немного обождать, пока геология и палеонтология завершат реконструкцию естественной истории Земли, а геофизика составит прогноз гибели планеты по причине остывания Солнца. Дожидаться открытия «обратного превращения отживших солнц в раскаленную туманность» Энгельс не собирался. Он полагал, что наличие в картине пробелов не помешает убедить научное сообщество.

Почему он так полагал? И почему не сомневался, что наука открывает, а рано или поздно полностью откроет картину «вечного круговорота материи» (картину, явно противоречащую, между прочим, одному из уже известных тогда фундаментальных физических принципов – второму началу термодинамики)?

Основоположник научного мировоззрения    Он же в кругу единомышленников - функционеров Второго Интернационала

Понять это – раз и навсегда – проще всего, читая один абзац написанного в 1892 году введения к английскому изданию брошюры «Развитие социализма от утопии к науке». Там Энгельс невольно оставил потомкам наиболее яркое разоблачение бессознательной веры, которой руководствовался (и которая, надо иметь в виду, является верой каждого атеиста). Изощряясь в насмешках по поводу «тупости» идейных противников, он задался риторическим вопросом: «что такое агностицизм, как не стыдливый материализм?». И растолковал – всю заложенную в вопросе иронию:
        «Взгляд агностика на природу насквозь материалистичен. Весь естественный мир управляется законами и абсолютно исключает всякое воздействие извне. Но – предусмотрительно добавляет агностик – мы не в состоянии доказать существование или несуществование  какого-либо  высшего  существа  вне  известного  нам  мира»1.

Будь это высказывание обретено почитателями «основоположника» в каком-нибудь из его случайно уцелевших черновиков, оно б не особо заслуживало внимания, но это цитата из первоисточника «единственно научного учения», это слова, сотни раз опубликованные и миллионы раз прочитанные. А ведь есть логика, есть элементарная логика. Каждому, кто ее чувствует, ясно как день: из того, что «весь естественный мир управляется законами», не следует, что в нем исключено «всякое воздействие извне». Если мир – детерминированный процесс M(t), то «воздействие» исключено в одном-единственном случае, когда область определения процесса – промежуток значений времени t – не имеет начала. Если это не так, то ничто не мешает считать мир со всеми законами результатом воздействия извне – творения. Если же «естественный мир» всего лишь «весь управляется законами» (подчинен динамическим законам), то он может быть и не детерминирован, – например, в том случае, когда законы заданы нелинейными дифференциальными уравнениями. Поэтому, какой бы ни была область определения, мы не имеем права утверждать, что «всякое воздействие извне» абсолютно исключено.

Иными словами, ирония Энгельса неуместна, «агностик» прав. Чтоб исключить возможность «всякого воздействие извне» в естественном мире, который «весь управляется законами», необходимо наложить на этот мир два дополнительных ограничения: детерминированность и отсутствие начала во времени.

А кто, спрашивается, способен постоянно, читая и перечитывая процитированный текст, логическую необходимость этих ограничений не замечать?

Да конечно же, тот и только тот, для кого они само собой разумеются, то есть человек, бессознательно, слепо верящий во всеобщую дискурсивную познаваемость (мир не может познаваться до конца, если он не детерминирован или имеет начало во времени). Такому верующему признание мира, управляемого законами, мерещится логически несовместным с признанием воздействия на него извне. И Энгельс как раз в рассматриваемом абзаце – ни о чем не подозревая! – обнаруживает у себя этот наивный самообман. Он прямо заявляет: «признать некое высшее существо, исключенное из всего существующего мира… было бы противоречием».

Итак – саморазоблачение. Основоположник системы взглядов, доселе претендующей на понимание «объективного мира и места человека в нем» – атеистического, научного мировоззрения, – с полной ясностью для всякого непредвзятого ума выказывает веру в качестве основы этой системы, ее необходимого условия. (Для предвзятого ума, для верующего,  ясность  тут  достигается  в  итоге  некоторых  усилий.)

2.  А  если  не  достигается?

Антитеистам, фанатикам остается либо тупо отрицать факт, либо возразить, что вера во всеобщую дискурсивную познаваемость никогда не была слепой, беспочвенной, она-де всегда представляла собой вывод из научных теорий. Однако представляла ли? Чтобы окончательно лишить верующих права ссылаться на науку, достаточно задать им в ответ один-единственный вопрос: из каких таких «теорий» следует полная познаваемость наукой бытия?

Основанная Ньютоном небесная механика действительно доказала в конце XVIII века, что некоторые множества физических тел в пространстве – в частности, Солнечная система – представляют собой аналог машины (детерминированную физическую систему). Это вне сомнений. Но какие известны науке другие примеры естественных множеств физических тел с такими же свойствами?

А других примеров – вот что важно видеть каждому, кто не хочет себя обманывать – нет. Одна лишь небесная механика служит фактической опорой убеждения, что вся материальная реальность есть результат объединения в одно целое (сборки) строго локализованных в пространстве элементов (деталей), которые взаимодействуют по строго определенным законам и полностью определяют своими свойствами свойства целого.

Убеждение это – редукционизм – составляло суть научного мировоззрения изначально, уже в его механистическом варианте. Потом вплоть до ХХ века оно вызывало упорные попытки представлять по образцу планетных систем молекулы и атомы, а по образцу областей вселенной сплошные среды (газы, жидкости и твердые тела). Но самое главное, результатом понятия о машинообразной, детерминированной физической системе явилась возможность описывать в качестве детерминированного процесса не только «работу» такой системы, но и ее происхождение (формирование из элементов), а затем эволюцию и распад.

Именно поэтому в 1873 году Энгельс начал писать «Диалектику природы», то бишь возымел повод сообразить: если создаваемая астрономами, геологами и палеонтологами картина естественной истории будет дополнена обоснованным прогнозом распада Солнечной системы на элементы первичной туманности с последующим образованием новой системы, то задача опровержения теизма будет решена. А накатило это понимание, важно отметить, через сто лет после краха попытки доказать атеизм, предпринятой энциклопедистами. И Энгельс был настолько уверен в удаче своей попытки, что крах предшествующей не отрицал. Он выразился так: французские материалисты «настойчиво пытались объяснить мир из него самого, предоставив детальное оправдание этого естествознанию будущего»2. Иначе говоря, они, по его мнению, правы были, несмотря ни на что, потому как естествознание работает на атеизм: теперь, в конце XIX века, ученые реконструируируя прошлое Земли, утверждают, наконец, новое, научное мировоззрение.

С исчерпывающей ясностью всё это сказано в том же абзаце введения к работе «Развитие социализма от утопии к науке», где Энгельс отчетливо высветил свою веру. Там мы узнаём, что сомнения в познаваемости бытия и, стало быть, в возможности «доказать существование или несуществование какого-либо высшего существа вне известного нам мира» еще сохранялись вскоре после энциклопедистов. Точнее, «в те времена, когда Лаплас на вопрос Наполеона, почему в "Небесной механике" этого великого астронома даже не упомянуто имя творца мира, дал гордый ответ: "У меня не было надобности в этой гипотезе". В настоящее же время наше представление о вселенной в ее развитии совершенно не оставляет места ни для творца, ни для вседержителя».

А между тем «нашим представлением о вселенной в ее развитии» был в 1892 году всего лишь ряд забытых ныне примитивных реконструкций естественной истории, начиная с небулярной гипотезы происхождения Солнечной системы. И, в сущности, тот же ряд служил потом в СССР основанием для всеобщего мнения: «наука сто раз доказала, что никакого бога нет!» Только гипотезы и составляли почву «научного атеизма», были теми «теориями», из которых, как можно до сих пор при известном умонастроении воображать, следовала вера во всеобщую дискурсивную познаваемость… Не более чем воображать, разумеется, ничуть не более.

«100 млн. лет до н.э.»

Несостоятельность небулярной гипотезы обнаружилась почти сразу после того, как Рош дал ей математическую формулировку. По этой-то причине Энгельс и не упоминал никогда имени Роша и потому же, в первую очередь, так и не смог закончить свою «Диалектику природы»: умер в ожидании, что наука докажет, наконец, гипотезу, нужную для обоснования научного мировоззрения3. Однако главное, грубейшей ошибкой оказался расчет на реконструкцию естественной истории вообще. Долгое время практика показывала, что попытки научно описать далекое прошлое – своего рода интеллектуальный спорт, соревнование между теоретиками в сообразительности. А затем – в связи с крахом концепции детерминизма – стало абсолютно ясно: ничего, кроме гипотез, для освещения естественной истории наука не может дать в принципе. Как происходили «на самом деле» формирование и эволюция Земли, мы не узнаем никогда.

Крах детерминизма – это момент истины. Понимая, что движение, причем естественное в первоначальном смысле (не обусловленное каким бы то ни было сознанием, волей), может быть сколь угодно слабо связано со своим прошлым (то есть быть случайным), нельзя не догадаться, что Энгельс, высмеивая сомнения в возможности «доказать существование или несуществование какого-либо высшего существа вне известного нам мира», демонстрировал отнюдь не силу своего ума. А после этой догадки легче понять то, что Энгельсу мешала понимать вера: если бы физический мир «весь управлялся законами», неопределенность в вопросе о естественности происходящих в нем изменений все-таки имела бы место, – в полную познаваемость и тогда можно было бы только верить.

Допустим на миг, – допустим, что мир даже детерминирован и физикой точно описан процесс происхождения Земли, а геология и палеонтология выдали нам точную картину эволюции земной поверхности. Ну и что? Где тут доказательство?.. Разве нельзя мыслить любой полностью познаваемый закономерный процесс реализацией программы Творца и, значит, результатом своего рода первотолчка, акта творения материи, которая способна развиваться, самопроизвольно формировать из себя физические системы?

Опровергнуть теизм удалось бы только, доказав пресловутый «вечный круговорот», но ведь на пути к такому доказательству еще во времена Энгельса неодолимой преградой встала сама наука (второе начало термодинамики). А в ХХ веке обнаружилось препятствие, которое, в сущности, уже понуждает к отказу от всяких попыток доказывать отсутствие Творца – наука установила  начало  вселенной  во  времени.

Итак, «теории», на которые могут ссылаться приверженцы атеизма в качестве основания своей веры в полную познаваемость бытия наукой, на деле есть гипотезы – гипотезы о происхождении и эволюции Солнечной системы, Земли, биосферы, социума. Эти гипотезы принципиально недоказуемы (вследствие случайного характера изменений в материальном мире) и принципиально недостаточны ввиду закона роста энтропии и начала вселенной во времени. Таким образом, ссылаться на науку у атеистов нет ровно никакого права. Созданное ими мировоззрение – научное – научно лишь по форме. Всему комплексу добываемых наукой знаний оно никогда не соответствовало, а со временем соответствует всё меньше.

3.  Ошибка,  которая  остается  незамеченной

Вера во всеобщую естественнонаучную познаваемость, будучи бессознательной, безотчетной, ведет к своеобразой интеллектуальной слепоте, к логическим ошибкам в области истин, противоречащих вере. Один пример такой ошибки уже был рассмотрен в начале главы: мы обратили внимание на тот факт, что позиция, названная Энгельсом агностицизмом, вовсе не «стыдливый материализм», или (что то же самое) среди логических следствий признания движения, управляемого законами, атрибутом материи действительно нет небытия Бога. Рассмотрим для полноты понимания специфики этих ошибок еще две – из времен начала научного мировоззрения, прежде чем перейти к идейной ситуации в современном мире.

По Энгельсу, реконструирование прошлого Земли есть такое научное исследование, которое «совершенно не оставляет места ни для творца, ни для вседержителя», а если так, то атеистом был уже Лаплас – в качестве разработчика небулярной гипотезы. И, хотя сам основоположник от формулировки столь смелого вывода благоразумно воздержался, в СССР высказываться напрямик не стеснялись: атеизм Лапласа считался несомненным, на длинный ряд фактов, противоречащих выводу, не обращали внимания. А ведь в их числе имеется и традиционное причащение накануне смерти, и личные письма, включая даже одно письмо к сыну со словами о своем молитвенном общении с Богом4.

Пьер Лаплас Наиболее яркое проявление веры в атеизм Лапласа – советская редакция анекдота о его ответе Наполеону. Отредактировал один из жрецов научного мировоззрения Б. Воронцов-Вельяминов, работая над книгой о жизни и деятельности Лапласа. Дело в том, что автору такой книги волей-неволей пришлось четко осветить содержание знаменитого «Трактата о небесной механике», где небулярная гипотеза, конечно же, ни разу не упомянута. А это обстоятельство грозило серьезными идеологическими осложнениями в связи с тем, что Энгельс рассказал анекдот про ответ Наполеону, как все5, со ссылкой на «Небесную механику», но ее сравнение с «Началами» Ньютона пропустил и придал ответу смысл, принятый советскими читателями: Лаплас называл гипотезой (ставил под сомнение, отрицал) существование Бога-творца.

И вот, читая у Воронцова-Вельяминова о содержании «Небесной механики», те же читатели узнавали, что главный вклад Лапласа в науку – это доказательство устойчивости Солнечной системы. Ибо, доказав устойчивость, он сделал ненужной гипотезу Ньютона о периодическом вмешательстве Бога в движение планет (с целью предотвратить их отрыв от Солнца или падение на него). А коль скоро это так, то вовсе не существование Творца имелось в виду, когда Лаплас объяснял отличие своего труда от книги Ньютона.

Отсюда один шаг до предположения о некомпетентности Энгельса (и о «Небесной механике» понятия не имел, и о достижении, которым Лаплас действительно гордился, не ведал). А за возбуждение такого предположения в умах советских людей Воронцов-Вельяминов без всяких вариантов получил бы пулю в затылок по статье 58-10. На дворе стоял 1937 год.

Так что, зная, в каком сочинении Лаплас изложил небулярную гипотезу, жрец научного мировоззрения соответствующим образом подменил ссылочку на «Небесную механику». И получилось у него так: «Рассказывают, что когда Лаплас преподнес Наполеону свою книгу «Изложение системы мира», тот якобы сказал: «Ньютон в своей книге говорил о боге, в вашей же книге, которую я уже просмотрел, я не встретил имени бога ни разу». Лаплас ответил: «Гражданин Первый консул, в этой гипотезе я не нуждался» 6.

Заподозрить фальсификацию нетрудно, ибо «Изложение системы мира» это не вклад в науку, а изложение для широкого круга – популярное! – известных науке сведений. Его нельзя сравнивать с судьбоносной «книгой Ньютона». И его неуместно было б преподнести Первому консулу, тем более в очередном издании (книга опубликована еще за три года до захвата власти Наполеоном). Да кроме того, дорогая сердцу Энгельса гипотеза о происхождении Солнечной системы – она ведь там, в «Изложении системы мира» никакой роли не играет (просто коротко рассмотрена в самом конце последней главы). Тем не менее подмены в историческом анекдоте никто не почувствовал – новая версия легко прижилась. Полвека спустя (во 2-м издании) автор с полным правом заменил свою неопределенную фразу «Рассказывают, что…» на заявление: «Хорошо известен следующий рассказ о Лапласе».

Еще более, чем абсурд вывода об атеизме Лапласа, бросается в глаза – при отсутствии слепой веры во всеобщую познаваемость – абсурд аналогичного вывода о мировоззрении философа Иммануила Канта. Энгельс с целью утвердить тезис о ведущей роли философии по отношению к естествознанию указал в качестве предшественника Лапласа именно на Канта – за неимением более подходящей кандидатуры7. По версии Энгельса, Кант высказал гипотезу происхождения Солнечной системы, которую Лаплас «развил» и «обосновал детальнее»8. А это – по логике Энгельса – значит, что и у Канта в его представлении о бытии тоже не должно было «оставаться места ни для творца, ни для вседержителя».

Но! достаточно открыть самого Канта («Всеобщую естественную историю и теорию неба»), чтобы сразу, из предисловия, убедиться: речь там совсем о другом – не о формировании Солнечной системы, а о формировании вселенной, начавшемся тотчас после сотворения материи (в состоянии хаоса). Причем автор подчеркивает: причина процесса и источник механических законов, на основе которых он идет, – Бог. Более того, попутно еще и опровергается мнение, что будто бы возможность «найти естественные причины всего порядка мироздания, способные породить этот порядок из самых общих и существенных свойств материи», исключает существование Творца. То есть в книге, написанной в 1755 году, указано на ошибку Энгельса.

Решительно никаких объективных оснований подозревать Канта в лицемерии нет. А вот слепая вера во всеобщую познаваемость, мешая видеть логическую совместимость мира, сполна управляемого законами, с «воздействием извне», порождает даже не подозрение – уверенность. Легион советских философов и историков с упорством маньяков толковал названное сочинение Канта как отрицание теизма «по сути дела» и даже замаскированный «бунт против религии».

Научная картина мира, данная Энгельсом в «Диалектике природы», ныне в одном ряду с этой, а построить новую модель «всего» не удается

На исходе ХХ века, вследствие краха детерминизма – а соответственно, и коммунизма, – наступило существенное просветление в умах адептов научного мировоззрения. Теперь никто не утверждает, что небытие Бога доказывают какие-то реконструкции развития вселенной и что его вообще можно как-то доказать. Теоретики атеизма с невинным видом заявляют, что вопросом о существовании сверхъестественного наука не занимается, это по определению не ее дело, а научный атеизм научен исключительно потому, что использует научные методы для верификации выводов из «религиозных учений».

Разумеется, эти теоретики (а вместе с ними и всё воинство антитеистов) по-прежнему убеждены, что тезис о бытии Бога противоречит науке, – является, по их выражению, «псевдонаучным вымыслом». Но важно другое: они уже не могут обманывать общество иллюзией доказательства своего убеждения, ссылаясь на какие бы то ни было «научные теории». Они теперь просто убеждены. Убеждены, несмотря на то что все попытки доказать небытие Бога-творца, предпринятые их предшественниками, провалились и единственным аргументом в защиту убеждения служит (на внимательный взгляд со стороны) декларация веры – коротенькая мыслишка типа заклятья, которая в своем первоначальном варианте мерещилась  неотразимым  аргументом  еще  маркизу  де  Саду:
всё  то,  существование  чего  научно  недоказуемо,  не  существует.

Свой «аргумент» – более чем красноречивый! – антитеисты называют «основным принципом научного познания»9. Это как им угодно, конечно: играть словами никому не запрещается, потеха – частное дело. Внимание же публики антитеизм пока может привлекать лишь постольку, поскольку сохраняет позиции в современном мире научное миропонимание, а значит, и обычное, спокойное неприятие теизма (без «борьбы» с ним) – атеизм. Чтобы до конца увидеть сложившуюся идейную ситуацию, необходимо осознать главную причину, по которой большинство образованных людей (прежде всего в научном сообществе) остаются приверженцами миропонимания, навеянного естественными науками.

Н.Н.Моисеев Научное миропонимание – оно ведь с 30-х годов XIX века, представляется достаточно образованному человеку в сравнении с теизмом логически (не научно, а именно логически) обоснованным. В СССР это обстоятельство впервые и замечательно отчетливо высветилось в статье академика Никиты Моисеева «Универсальный эволюционизм» (Вопросы философии, № 3, 1991). Автор, назвав себя – в противоположность узаконенным в СССР антитеистам – «не-теистом» (то есть атеистом в собственном смысле слова), охарактеризовал эту давно доминирующую среди ученых на Западе позицию следующим образом:
«У меня нет достаточных эмпирических и логических оснований считать отсутствующим начало, недоступное моему разуму. Но нет и внутреннего ощущения в необходимости его существования».

Разъясняется суть «внутреннего ощущения» выбором «картины мира». Теистической картине – картине мира в целом и включающей, помимо материального мира, трансцендентный – Моисеев предпочитает, скажем так, вид изнутри – картину той области мира, которая уже описана физикой.  Объяснение: «Я потому и называю свою схему «физикалистской», что в  ее основе лежат взгляды традиционные для физики и всего современного естествознания, сконцентрированные в духе «лезвия Оккама»: не умножай сущностей без надобности. В иных выражениях этот принцип сформулировал Лаплас, когда он отвечал на вопрос Наполеона о том, почему он (Наполеон) не нашел Бога в книге Лапласа, посвященной изложению знаменитой космогонической гипотезы, известной ныне как теория Канта – Лапласа. Как известно, Лаплас ответил весьма лаконично: «такой гипотезы (т.е. о существовании Бога) мне не потребовалось».

Гипотеза, которая потребовалась Моисееву, это тождественность нашей вселенной некой единой физической системе – гиперсистеме. Гиперсистема, естественно, «существует и изменяется». Больше о ней как целом ничего не известно. И едва ли может быть известно. Например, что нового несет с собой в этом плане открытие начала гиперсистемы во времени, если для объяснения всего происходящего в ней, не требуется ни гипотеза трансцендентного мира, ни гипотеза вечного круговорота материи?

Это разъяснение выбора «картины мира» в пользу научного миропонимания с отказом от теистического мировоззрения (а фактически от мировоззрения вообще) выгодно отличается краткостью и полнотой, а потому легко поддается анализу. При достаточной доле сомнения во всеобщей дискурсивной (а стало быть, и естественнонаучной) познаваемости сразу, уже при первом чтении текста Моисеева, очевидно противоречие между исходным тезисом (для уверенности в небытии Бога оснований нет) и выбором «картины мира» на основе принципа «не умножай сущностей без надобности».

Действительно, коль скоро мы сознаем свою неспособность решить в соответствии с законом достаточного основания вопрос о существовании «начала, недоступного нашему разуму», мы во всеобщую дискурсивную познаваемость не верим, то есть не верим в возможность познать бытие в рамках дискурсивного мышления. А раз так, то пытаться решить в этих рамках вопрос о выборе «картины мира» (а как следствие, миропонимания), значит противоречить себе. И Моисеев противоречит: он «забывает», что так называемое «лезвие Оккама» – один из принципов логики дискурсивного мышления.

Избежать противоречия позволил бы только основной тезис позитивизма: метафизические суждения (суждения о мире в целом, материи, Боге и т.п.) не имеют смысла. Но Моисееву известно, что начало нашей эпохи – постмодерна – как раз и ознаменовано отказом от сей идеи самих же позитивистов, ибо заявленная в 30-е годы XIX века попытка элиминировать метафизику из философии и науки обернулась открытием альтернативной дискурсивному мышлению возможности познания. Она у автора «физикалистской» схемы даже упомянута – под осторожным названием «чувственное, алогичное, подсознательное восприятие». Так что он безусловно противоречит себе, обосновывая выбор естественнонаучного миропонимания ссылкой на «лезвие Оккама».

Ссылка указывает на безотчетность веры. Вера уже поколеблена, но всё еще не осознана. О том же свидетельствует и признание за чистую монету домысла о существовании «книги Лапласа, посвященной изложению знаменитой космогонической гипотезы». Сознавая веру во всеобщую дискурсивную познаваемость (атеистическую веру), академик Моисеев легко бы догадался, что мог иметь в виду Наполеон и в какой гипотезе не нуждался автор «Небесной механики».

И  последнее:
Рассмотренная логическая ошибка чрезвычайно характерна для нынешнего этапа в оценке состоятельности наиболее общих представлений о бытии и человеке. Обратить на нее внимание, отрефлектировать – значит увидеть наконец в качестве основания научного миропонимания веру и, как следствие, подвергнуть сомнению отождествление бытия с существованием  физического  мира.


к  оглавлению



1   К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 302 – 303.

2   Там же, Т. 20. С. 350.

3   Наука к доказательству идеологически необходимой гипотезы (гипотезы закономерного образования Солнечной системы), разумеется, не стремилась. Однако эта цель была поставлена компартией перед астрофизиками СССР. И те трудились – десятилетиями. Первое время все усилия прикладывались на возрождение отброшенной наукой небулярной гипотезы. Позднее, с 40-х годов стала высказываться гипотеза, предельно близкая к ней: планеты образовались, отдельно от Солнца из газово-пылевой туманности, в которую оно вошло в ходе своего движения в пространстве (гипотеза Шмидта). Но! встреча звезды с туманностью – случайное событие. Таким образом, хотя это и не афишировалось, от идеи закономерного образования Солнечной системы, в сущности, пришлось отказаться даже советским ученым.

4   http://fr.wikipedia.org/wiki/Pierre-Simon_Laplace

5   Общепринятую до 1937 г. версию можно найти, например, в публикации 1923 г. П. Флоренского «Записка о христианстве и культуре». Есть в Рунете.

6   Воронцов-Вельяминов Б.  Лаплас. М., 1937. С. 245.

7   Идею генезиса вселенной по законам механики первым высказал не Кант, а Декарт. Что же касается идеи рождения планетных систем из вещества, рассеянного в пространстве, то есть собственно небулярной гипотезы, то она была заимствована Кантом у Сведенборга. Однако Декарт слишком далек от атеизма и материализма, а Сведенборг к тому же еще и христианский мистик, тогда как Кант в зрелом периоде своего творчества – агностик, то есть, по Энгельсу, «стыдливый материалист».

8   Эту версию Энгельс изложил во введении к «Диалектике природы», лишний раз продемонстрировав тем отсутствие особой щепетильности в отношении использования непроверенной информации. В действительности Лаплас ничего не знал о гипотезе Канта. Это во-первых. А главное, его гипотеза не имеет с гипотезой Канта ничего общего, кроме того, что она тоже небулярная (но и в этом смысле говорить о развитии Лапласом Канта нельзя, потому что небулярную гипотезу Кант заимствовал у Сведенборга). Энгельс настолько слабо владел материалом, что в 1878 году в Старом предисловии к «Анти-Дюрингу» назвал Канта творцом «приписывавшейся прежде Лапласу теории происхождения солнечной системы» (Соч. 20. 370). И, хотя он сам этот вариант предисловия не опубликовал, после его смерти адепты «единственно научного учения» всё, конечно, приняли за истину.

9   Смотрите, например, статью А. М. Крайнева «Атеизм – не вера, богословие – не наука».


(с) Никодим

Разработано LiveJournal.com