?

Log in

No account? Create an account

Никодим

ИСПОВЕДАНИЕ   ВЕРЫ 1. …

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Эдмунд Гуссерль











ИСПОВЕДАНИЕ   ВЕРЫ

Вакханалия


1.  Исповедание  самого  откровенного  либертина

Как установили французские историки, 12 июля 1782 года маркиз де Сад закончил работу над тетрадью с записями размышлений философского характера, содержащую среди прочего «Диалог между священником и умирающим». Такова наиболее точная датировка текста, который окончательно раскрывает загадку совпадения картины мира либертинов с картиной мира, сложившейся значительно позже в научном сообществе. Знакомство с этим текстом при желании разобраться в идейной эволюции, вызванной рождением науки и сделавшей историю трех последних веков, необходимо. И, кстати, оно не требует усилий, ибо «Диалог» обладает всеми достоинствами подлинного литературного шедевра: занимательность и краткость, образность и четкость языка.

А тема, подчеркнем, та же – та, над которой бился Ламетри в первых главах «Трактата о душе», – опровержение теизма. Причем повторяются два из трех высказанных Ламетри аргументов:
– естественное, детерминированное движение внутренне присуще материи;
– при наличии самостоятельно движущейся материи допускать во внешнем мире еще какую-то «непонятную» метафизическую субстанцию абсурдно.

Маркиз де Сад Однако на опыт в качестве доказательства самодвижения материи Сад не ссылается. Он устами «умирающего» предлагает оппоненту – священнику – доказать противное: «материя инертна, Природа не самодостаточна». И поясняет (с улыбочкой, наверно): «я поклоняюсь только доказательству». Безусловно, ссылка Ламетри на опыт при этом не отрицается, она лишь уточняется (доказательство должно быть основано на опыте), но уточнение носит принципиальный характер. Ибо главный аргумент маркиза де Сада: теизм невозможно «понять».

«Между пониманием и верой, – заявляет он, – должна существовать непосредственная связь; понимание – вот оплот веры, там, где прекращается понимание – умирает и вера, и те, кто, несмотря на это, продолжают говорить, что верят – лгут».

Речь, разумеется, не о понимании вообще, а о пределах понимания, в коих должно находиться сообщение (пусть пока и не вполне понятное), чтобы в него можно было поверить. И Сад настолько добросовестен, что сам отчетливо указал на это важнейшее обстоятельство, определив пределы своего понимания как «пределы своих ощущений» (непосредственного, данного органами чувств физического опыта), и привел примеры того, чего якобы «никто не понимает» (Бог), и того, что понятно: «Я верю в солнце».

Но понимание в пределах физического опыта, в пределах, стало быть, зримых и осязаемых вещей, это не всё наше понимание, а лишь рассудочное, дискурсивное. За его пределы человека отчасти выводит уже физика – при исследовании своего объекта в масштабах, недоступных органам чувств (микромир и мегамир). По этой причине атеистам более позднего времени пришлось расширить критерий «понятности» до критерия доказуемости. Теперь говорят: существует лишь то, что доказуемо на основе эксперимента и предшествующего знания (научно доказуемо). Ну а почему, собственно, не может существовать и нечто такое, что не только «непонятно», но и научно недоказуемо, что недоступно рассудку вообще? Кто, когда доказал наличие такого запрета? Таким образом, заявляя о невозможности верить в то, что невозможно «понять», об иллюзорности всего выходящего за рамки «понимания», автор «Диалога» с полной ясностью – хотя и не сознавая того! – высвечивает веру, собственную веру.

Бог, конечно же, дискурсивно непонятен (достаточно нам вспомнить о трансцендентности и невидимости, не говоря уже о триединстве). Но ведь если человек заявляет, что верить можно только в то, что лежит в пределах дискурсивного понимания, что только оно реально, то это как раз и означает, что он почему-то ВЕРИТ в дискурсивную понятность (а как следствие, и познаваемость) всего существующего.

Каждый, кто верит в нее, – кто верует вместе с автором «Диалога», сочтет данное им опровержение теизма логически безупречным. Он согласится, что теизм абсурдная доктрина при наличии у нас самопроизвольно движущейся материи и что «нет потребности изобретать неестественные вещи», что Бог является лишней сущностью в картине мира и «совершенно бесполезной». Но, если веры во всеобщую дискурсивную познаваемость в человеке нет, он опровержения не увидит, он в рассуждениях Сада логики не почувствует, – не почувствует, даже признавая естественное движение материи всегда и безусловно детерминированным.

Итак, на исходе XVIII века (уже после выступления энциклопедистов) Сад, в отличие от Ламетри, явным образом выразил ту веру, которая автоматически превращает человека в атеиста и которая еще сорок лет назад позволяла образованному европейцу враз, буквально не отходя от письменного стола (доказательством тому – книги Ламетри), набросать картину мира, названную в следующем столетии научной.

Бастилия, крепость, в которой маркиз де Сад написал «Диалог между священником и умирающим»


2.  Исповедание  марксистов-ленинцев

Для полноты понимания остается лишь вспомнить одну деталь: «Диалог» был написан в тюрьме, где автор пребывал хотя и без суда, но по вполне обоснованному обвинению в принуждении к содомии. Маркиз де Сад – личность более чем одиозная. Он признался в таких желаниях, о коих до него не осмеливался говорить никто. И вот, поскольку принадлежность месье Ламетри к тому же кругу писателей, была достаточно хорошо известна в Европе, исследователи истории науки попыток объяснить совпадение высказанных им взглядов с научным мировоззрением не предпринимали. Они считали такие попытки (как и сообщество либертинов) не относящимися к предмету своего исследования. В фундаментальных историко-философских трудах на Западе о Ламетри вообще ничего не сообщается.

Результатом могло бы стать забвение факта, проливающего яркий свет на важнейшую в мировой истории идейную эволюцию. Но вмешался случай. В 1845 году молодые Маркс и Энгельс издали свою первую книгу – «Святое семейство», написанную наспех и в чрезмерном полемическом задоре. В ней мелькнула пара упоминаний о Ламетри, в одном из которых Ламетри назван «центром» школы французского материализма. Ошибка, конечно, была понята сразу, ибо она уже не повторялась никогда. Многократно отмечая впоследствии вклад в философию и Дидро, и Гельвеция, и Гольбаха, о «центре» их школы основоположники не обмолвились более ни разу. Тем не менее советские философы решили: раз Маркс сказал, значит так и есть.

И в СССР развернулся культ Ламетри. Молчание об этом человеке западных историков было расценено как типичное проявление классовой ненависти буржуазии к бескомпромиссному материалисту и откровенному атеисту. На счет той же ненависти отнесли информацию о моральном облике французского врача, о его подлинной деятельности (апология и проповедь либертинизма) и о презрении к нему со стороны научного сообщества. То есть биографию, известную по документам, без малейших колебаний переписали, руководствуясь чисто теоретическими соображениями о жестоком преследовании, коему якобы подвергались в XVIII веке передовые ученые, самоотверженные поборники истины.

Усилия, предпринятые философами марксистско-ленинской школы настолько тенденциозны, что разоблачают себя сами. Ламетри последние три года жизни провел, можно сказать, на исторической сцене – при дворе прусского короля Фридриха II. Всей Европе было известно, что он там получал солидное жалованье в качестве чтеца, числился членом академии наук, пребывая, однако, де-факто в роли шута, восхищая королевское окружение распутством да обжорством. Умер в 42 года после того как объелся трюфельным паштетом. Между тем в последнем издании Большой Советской Энциклопедии, например, придворная жизнь Ламетри представлена напряженной научной деятельностью и завершает описание фраза: «Умер во время испытания на себе нового метода лечения».

И ведь основания для героической версии смерти названного лица действительно имеются. Сохранились сведения, что от последствий своей невоздержанности Ламетри лечил себя сам и не так, как рекомендовали другие врачи… (Правда, далеко не оригинально – кровопусканием!)

Этот пример дает полное представление о степени тенденциозности советских философов, об их заинтересованности в создании светлого образа ученого, мыслителя, борца, гениального провозвестника научного мировоззрения. Однако вопрос: как следует такую деятельность расценивать? К какому такому варианту человеческого поведения ее отнести? Сознательная фальсификация?

Эрнст Геккель Нет! Ни в коем случае. Для этого она слишком тенденциозна. Тот, кто фальсификацией занимается сознательно, тот сознает и риск разоблачения, боится его, понимает: разоблачение сделает его труд контрпродуктивным (ничто так не повредит доверию к теории, как разоблачение обмана, предпринятого с целью доверие к ней умножить). Тут другое. Здесь налицо вариант поведения, который продемонстрировали в свое время биологи Эрнст Геккель и Чарльз Дарвин: первый опубликовал серию изображений эмбрионов, будто бы наблюдавшихся им в лаборатории, а второй признал эту грубую фальшивку за доказательство своей знаменитой теории эволюции, обеспечив тем долгую жизнь так называемому «закону Геккеля».

Геккель верил, – настолько верил во всеобщую дискурсивную познаваемость (а значит, и в теорию эволюции Дарвина), что мысль о разоблачении просто не приходила ему в голову: он полагал, что никого не обманывает, ибо «открытый» им «закон» обязательно будет со временем подтвержден. То есть та фальсификация была не чем иным, как бессознательным исповеданием веры, тем же самым актом, которым для Сада явилось сочинение «Диалога», а для Ламетри книг «Трактат о душе», «Человек-машина».

И советские философы, возводя Ламетри на пьедестал первопроходца, тоже верили, так твердо верили в истину научного мировоззрения, что не только ждали подтверждения временем всех своих более чем смелых биографических домыслов о Ламетри, но и не заметили скандального обстоятельства: факт совпадения картины мира, описанной в 1747 году, с научной картиной мира в определенном смысле ставит научность последней под сомнение. Может ли быть плодом науки (экспериментальной) то, что пришло в мир задолго до достижения ею зрелости, да еще и в качестве умозрения?

Правда, чтоб не заметить такое, вера, очевидно, нужна особого накала, не просто твердая, а бессознательная. Ведь чувствовали же западные историки науки опасность темы Ламетри. Они и понимание смысла деятельности этого человека обнаруживали, – четко указывали, что он не ученый, что он из той компании, которая, опираясь на науку, стремилась опровергнуть теизм исключительно с целью устранения моральных преград на пути утоления животных влечений.

Кремль, крепость, в которой принимались важнейшие решения по атеистической пропаганде


2.  Следуя  указаниям  из  аппарата  ЦК

А различие в накале веры, отрицающей теизм, – вопрос, достойный пристального внимания, ибо вера эта может быть обусловлена не только внешней причиной (хотя бы и той же ориентацией на свободное утоление влечений), но и особенностью интеллекта – слабостью интуитивного мышления. Есть люди, которые с юных лет склонны к вере во всеобщую дискурсивную познаваемость, склонны потому, что теизма просто не понимают. Они не видят альтернативу концепции материального единства мира, не в состоянии мысленно выйти за пределы «мира сего». В традиционном обществе такие люди составляли ряды крайних клерикалов, фанатиков, инициирующих преследование «еретиков». Ну а после того как утверждается научное мировоззрение, они же образуют в среде нормальных, более-менее явных атеистов особый контингент антитеистов. И продолжают борьбу за чистоту веры. Ясно, что в СССР, одной-единственной в истории стране массового атеизма, именно антитеисты и делали погоду в философии.

Кстати, в современном обществе людей, не понимающих, что такое теизм, можно узнать по формальному признаку. Дело в том, что, располагая лишь понятием «бог» (не имея понятия о Боге), они воображают, что употребление прописной буквы в слове «Бог» продиктовано исключительно приверженностью культу, – желанием выразить почтительность. А потому, будучи откровенны, всегда пишут «бог», а причисляя себя к теистам, обязательно выводят прописную букву (даже во фразах типа «ни богу свечка, ни черту кочерга», то есть там, где слово употребляется в значении «предмет культа»).

Стоит ли удивляться, что они, люди, неспособные видеть альтернативу своей вере, исповедуя ее, спасли от забвения факт, ее же подрывающий? Конечно же, нет. Так и было. Это благодаря их усилиям, ныне в РФ отлично известно, что всё бытие человека мыслилось научно – в качестве функционирования материальной системы (работы машины) еще в 1747 году.

Уже в то время, когда лаборатории физиков имели вид слесарных мастерских, а новейшим инструментом исследования природы был градусник (ртутный термометр), Ламетри учил, что сознание – вариант мышления, а мышление – функция мозга (подобно тому, значит, как вычисление – функция арифмометра). И делал вывод: смерть есть факт, аналогичный разрушению машины (нет мозга – нет и сознания), ссылаясь для вящей убедительности на «бессознательные состояния». Объяснял он и процесс мышления, и процесс общения, и историю общества. У него была вся научная картина мира, включая происхождение человека от животных и самозарождения общих предков животных и растений в неживой природе*.

Вперед, к победе коммунизма! Понятно, что, возводя шарлатана Ламетри на пьедестал, советские философы постарались скрыть информацию о реальном начале разрыва с теизмом в научном сообществе, о времени, когда там, среди ученых, впервые была принята концепция ограниченности бытия существованием физического мира и началось, стало быть, формирование нового мировоззрения. Цель Института философии АН СССР заключалась в том, чтобы в – строгом соответствии с указаниями аппарата ЦК КПСС – утвердить в умах тезис: колыбель атеизма – научное сообщество. (В противном случае могут возникать опасные сомнения – в научности, верности, всемогуществе учения Маркса.)

Последствия тех многолетних идеологических усилий ощущаются доселе. Дезориентировано коллективное сознание, восприятие беспочвенных домыслов всякого рода либертинов в качестве достижений науки продолжается по инерции, Рунет (включая Википедию) забит статьями, представляющими собой пересказ советской пропаганды.


к  оглавлению                                                                                        читать дальше



В СССР были приняты два варианта освещения «прозрений» Ламетри в журналах и словарях: для массовой аудитории и для подготовленной публики. Во втором варианте объем «прозрений» резко сокращался и речь шла лишь о «приближении» к тому или иному достижению науки. Так что можно предположить, что в какой-то мере контрпродуктивность использования Ламетри для атеистической пропаганды все-таки сознавалась.


(с) Никодим

Разработано LiveJournal.com