?

Log in

No account? Create an account

Никодим

О  ПРОИСХОЖДЕНИИ  НАУЧНОГО …

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Эдмунд Гуссерль


«Астроном Коперник, или разговор с Богом» (1872 г.). Вопреки распространенному мнению, Коперник начал разрушение не теистической, а натуралистической модели мира. Завершил начатое им дело Леметр.

То, что мы знаем, так ничтожно по сравнению с тем, чего мы не знаем! (Лаплас)

О  ПРОИСХОЖДЕНИИ  НАУЧНОГО  МИРОВОЗЗРЕНИЯ


Естественнонаучное миропонимание. Независимое явным образом от онтологии идейное поле, в котором строятся естественнонаучные концепции сущего. Сложилось к 30-м годам XIX века на основе опыта естественнонаучных исследований и в результате обусловленного этим опытом разрыва с онтологией. Содержание менялось, но неизменно было связано с тремя фундаментальными убеждениями:
1. физический мир – один из неодушевленных предметов, обладающих собственной динамикой (одна из физических, или естественных систем);
2. предмет науки – любой фрагмент физического мира, который поддается исчерпывающему дискурсивному описанию на основании физического опыта;
3. любая физическая система есть временная последовательность пространственных структур (состояний), в которой каждое состояние зависит от всех предыдущих.

Последним камнем в фундамент естественнонаучного миропонимания легли труды Лапласа (их публикация завершилась в 1925 г.). Изложение было начато Контом в 1830 г. (первый том «Курса позитивной философии»). С этого времени сфера естественнонаучных исследований мыслится научным сообществом вне пределов онтологии и, соответственно, вне всякой связи с религией.

Однако еще до того как сложилось естественнонаучное миропонимание были предприняты две попытки пропаганды естественнонаучного мировоззрения.



О Г Л А В Л Е Н И Е

Странное совпадение
Исповедание веры
Как это было на самом деле
В какой гипотезе не нуждался Лаплас



Быть или не быть, вот в чем вопрос







СТРАННОЕ   СОВПАДЕНИЕ

Типичный пейзаж одной из самых передовых стран Европы начала XVIII века - Голландии


1.  Души нет, человек – машина

В 1745 году оставалось еще почти сорок лет до доказательства устойчивости Солнечной системы и, следовательно, до момента, когда стало фактом знание наукой одной лишь этой, ближайшей, структуры мегамира. Информация о прочих кардинальных структурах, включая галактики и атомы, либо отсутствовала совсем, либо исчерпывалась смутными гипотезами об их существовании. А главное, продолжалось очередное тысячелетие доиндустриальной эпохи: универсальный паровой двигатель неизвестен, самый совершенный осветительный прибор – масляный фонарь. И тем не менее…

В 1745 году в Голландии началось издание двух книг (вторая вышла в 1747-м), содержание которых указывает на совпадение мировоззрения их автора с мировоззрением, известным ныне как научное по всем основным пунктам картины мира. Автор утверждал, что

1.  бытие едино в своей материальности, а вселенная, соответственно, не имеет начала, бесконечна в пространстве и вечна во времени;

2.  материя обладает способностью к движению, которое, наряду с перемещением тел в пространстве, выражается изменением уровня их внутренней организации (от минералов к растениям и животным), а так же ощущением и мышлением у животных;

3.  все материальные движения (от перемещения до мышления) детерминированы, то есть всё в мире происходит в силу необходимости (и, значит, объективно, вне наблюдателя, нет места случайности и выбору: свобода воли и цель – иллюзии);

4.  простейшая жизнь зародилась сама (в высыхающем первичном океане), после чего начался процесс смены менее совершенных видов более совершенными по причине вымирания хуже приспособленных к жизни и выживания приспособленных лучше;

5.  человек произошел от животных, социум образовался вследствие возникновения языка;

6.  все животные, включая человека, воспринимают мир посредством органов чувств, мозга и нервов, соединяющих органы чувств с мозгом; мышление есть один из процессов в мозгу на основе – только! – возникающих в нервной системе ощущений;

7.  сознание сводится к мышлению, оно прекращается, когда мозг перестает работать и человек утрачивает способность чувствовать и мыслить (это происходит в глубоком сне, при некоторых болезнях, а также вследствие старения и разрушения органов тела).

Поскольку обе книги изданы до изучения наукой электромагнитных явлений, данная в них картина мира выглядит весьма грубой. Она механистична, и это сразу бросается в глаза. И все-таки – в смысле общего представления, т. е. в онтологическом плане, без деталей, налицо полное совпадение с картиной мира после Дарвина и Маркса. А ведь как раз в онтологическом плане мировоззрение, принятое научным сообществом 40-х годов ХVIII века, наиболее расходилось с мировоззрением, известным как научное. Из всех семи перечисленных пунктов со взглядами самых продвинутых ученых той поры совпадают лишь 3-й и 6-й. И это при том, что в 1-м, главном пункте буквально все физики, биологи и философы первой половины ХVIII века занимали не просто другую или какую-то неопределенную позицию, а противоположную – теизм, хотя бы в варианте неотрицания (большинство из них были деистами, очень немногие – агностиками). Так что описанный факт вызывает удивление: кто и как умудрился оказаться таким провидцем, на каком основании сделал он опередившие время выводы?

Автор, тех изданных в 1745-м и 1747 годах книг – француз по имени Жульен Офре Ламетри, их названия соответственно «Естественная история души» (она же «Трактат о душе») и «Человек-машина». Русский перевод есть в каждой крупной постсоветской библиотеке, есть он и в Интернете. Так что убедиться в знании автором сложившейся к началу ХХ века научной картины мира, нетрудно. Труднее понять, откуда у него – у него одного! – это знание взялось.

Дело в том, что автор ведь в своих рассуждениях и выводах не опирался на труды ученых-естествоиспытателей. Да и не мог опираться, потому что наука тогда еще только-только родилась, пребывала в младенческом состоянии. У него все важнейшие ссылки (да и большинство ссылок) – на «древних», прежде всего на Лукреция, а отношение к современным ученым даже подчеркнуто пренебрежительное. И это при том, что точно известно: сам месье Ламетри естественнонаучных экспериментов не ставил, наблюдений и экспедиций не организовывал. Не было у него лабораторий, обсерваторий, кораблей – владел лишь бумагой, пером и чернильницей.

Единственное реальное основание для мировоззренческих выводов, которое просматривается в сочинениях Ламетри, – его медицинская практика (до 1746 года занимал должность врача). Однако очевидно: с масштабом сделанных выводов это основание совершенно несоизмеримо. Много ли знали врачи первой половины ХVIII века даже в пределах  своей  специальности?  И не служили ли они одним из факторов смертности своим универсальным методом лечения – кровопусканием? По сути дела, медицина тогда еще не превзошла уровня, достигнутого в Древнем Риме. Недаром Гален для Ламетри второй по важности источник после Лукреция (своих современных коллег, так же как физиков и философов, он оценивал очень низко).

Так на какой же основе, исходя из чего было составлено первое известное истории описание научной картины мира?..

Кстати, необходимо отметить! Как раз в 1745 году в Версале, при дворе Людовика XV появилась женщина, вошедшая в историю под именем маркиза де Помпадур. Ей, как известно, удалось, став любовницей короля, сразу занять место его официальной фаворитки, а затем еще и личного секретаря, и ближайшего советника. А самое главное, это она пятнадцать лет спустя, достигнув 30-летнего возраста, организовала предприятие под условным названием «Олений парк», – предприятие, ставшее одной из характеристик эпохи (ничуть не менее значимой, чем паровой насос и масляный фонарь).

Мадам де Помпадур  Пятнадцатилетняя Луиза О`Мёрфи, одна из любовниц короля, взращенных мадам де Помпадур в питомнике «Олений парк» (картина современника Ламетри, придворного художника Франсуа Буше).


2.  Кто вы, месье Ламетри?

Разумеется, чтобы делать и анализировать предположения на счет источника вдохновения автора «Трактата о душе» и «Человека-машины», необходимо точно знать, кем он, автор, был на самом деле, какова была его главная роль в обществе, его миссия, какие цели он пред собой ставил. Но знать это в наших силах, потому что XVIII век – времена сравнительно недавние, сохранилось великое множество документов. А при знакомстве с ними – прежде всего! – вряд ли кому-то сегодня придет в голову усомниться в твердо установленном факте: внутри научного сообщества тезис о материальном единстве бытия (и, как следствие, о безначальности вселенной во времени) впервые стал высказываться в кружке французских интеллектуалов, известных под названием «энциклопедисты». Именно некоторые члены этой авторитетной группы во главе с Дени Дидро и Клодом Гельвецием заявили об опровержении наукой теизма, а значит, фактически о своем переходе к новому, естественнонаучному мировоззрению.

Так вот, энциклопедисты на Ламетри никогда не ссылались. Более того, они оставили потомкам его нелицеприятную характеристику: маргинал, стоящий не только вне научного сообщества, но и вне морали. И характеристика, надо отметить, подтверждается. Во-первых, очень похоже, что все современники видели Ламетри как раз таким (хотя не все осуждали). А во-вторых, он сам не скрывал, что занимается отнюдь не наукой, поддержку находит среди известного рода маргинальной публики. Не скрывал! Третья и последняя его большая работа посвящена этическому выводу из первых двух, – выводу из изложенного миропонимания. И это – любопытно (читайте саморазоблачение Ламетри – «Анти-Сенека, или рассуждение о счастье»).

Вывод в целом не оригинален (представляет собой эквивалент вечной сентенции «ешь, пей, веселись, ибо завтра умрем»), но имеется существенный нюанс. Ламетри достаточно глубок, он видит: «веселиться» мешает не только доктрина загробного воздаяния, нет, главная преграда на пути «к счастью» – «навязанная обществом» мораль. Она мешает думать лишь о своем теле. Соответственно, задача усматривается им в том, чтобы высветить вслед за естественным происхождением жизни, человека и общества такое же происхождение морали – с целью доказать ее условность и тем «освободить человека от угрызений совести».

А современникам Ламетри в Голландии и Франции апология аморализма была прекрасно знакома. Недаром же многие из них, включая энциклопедистов, уверенно называли автора «Человека-машины» и «Анти-Сенеки» либертином, то есть деятелем существовавшей тогда – главным образом, в аристократической среде – сети тайных, созданных для разврата клубов. О них, разумеется, мало что известно, но феномен «Оленьего парка» не оставляет места сомнениям: в верхах христианской Европы моральное разложение привело к образованию оргиастической субкультуры – подпольной, скрытой под маской благочестия (вплоть до соблюдения всех христианских обрядов), но тем не менее охватывающей значительный круг состоятельных людей. А это значит, что процветал черный рынок известного рода литературы – от скабрезных романов до философских трактатов, утверждавших наслаждение в качестве высшей ценности бытия. Причем присутствие на рынке особо влиятельных покупателей позволяло не просто заработать деньги, а устраивать свою жизнь. Талантливому писателю, способному «разоблачать религиозные предрассудки», да еще и «освобождать от угрызений совести», были гарантированы и стол, и дом во множестве вполне благополучных уголков Европы, включая дворы некоторых монархов.

На то, что Ламетри обслуживал названный рынок, указывает, между прочим, его манера публиковаться под вымышленными именами и – самое главное – диапазон тем. Ибо, помимо философских рассуждений из-под пера этого борзописца выходило нечто среднее между порнографией и наставлениями в технике секса («утехах Венеры», как тогда выражались»). Из множества написанных им брошюрок продукцию такого рода составили по меньшей мере две: «Искусство наслаждаться» и «Сладострастье». Правда, не они принесли Ламетри известность. Философствующего французского врача современники не без основания видели апологетом и идеологом подпольного сообщества. В этом качестве его и преследовали – по инициативе из церковных кругов (хотя, естественно, с санкции правительства Людовика XV).

Итак – либертин. Ламетри был прежде всего либертином, точнее видным проповедником в их рядах. Факт – легко догадаться – весомый, проливающий яркий свет на исток составленного им первого изложения научного мировоззрения.

К середине XVIII в. занятия естественными науками стали для состоятельных людей респектабельным времяпрепровождением, - в одном ряду с музицированием


3.  Первый  верующий  во  всеобщую  познаваемость?

Как уже было отмечено, теизм, а значит, и вера в трансцендентного творца, сохранялась во времена Ламетри, причем сохранялась, хотя и в ослабленной форме (в форме деизма), даже в наиболее антиклерикально настроенной части образованного общества, то есть в кругах, включавших мыслителей типа Вольтера. Деисты уже не верили в Бога-вседержителя, но – представить себе мир без Бога-творца они, все без исключения, были не в состоянии. А это обстоятельство, естественно, смущало умы в среде либертинов. Оно мешало наслаждаться жизнью, потому что, коль скоро бытие Бога все-таки признавалось всеми учеными и философами, не было полной уверенности в ложности доктрины загробного воздаяния и условности морали.

Ламетри, будучи идеологом либертинизма и видя свою задачу в том, чтобы освободить человека в его стремлении к наслаждению от всех опасений, от всех помех, должен был искать способ отбросить теизм полностью. И он искал его. Это ясно видно из его книг «Трактат о душе» и «Человек-машина». Первая из них как раз с «опровержения» теизма и начинается, – с опровержения, суть которого изложена там в главе пятой.

Изложение весьма невразумительное. Похоже, что идеолог не был уверен в силе своей логики: он темнит, намеренно запутывает читателя и создает иллюзию ссылок на каких-то «древних», на традиционные источники, включая Библию. Тем не менее реальные аргументы имеются. Господин Ламетри утверждает, что, во-первых, материи внутренне присуще детерминированное движение, во-вторых, что в этой имманентности движения материи убеждает нас физический опыт (осязание и зрение), поскольку никакой «другой субстанции» (и, значит, мира трансцендентного по отношению к материальному) мы не можем наблюдать и мыслить. И, наконец, он считает заведомо нелогичным при наличии вполне самостоятельно движущейся материи допускать для объяснения ее движения еще и какую бы то ни было «другую субстанцию» – «сущность… существование которой невозможно постичь даже разумом».

В глазах философов той поры все три аргумента не доказывали ровно ничего. И в самом деле, разве из того, что Бога никто не видит, следует, что он не существует? Да Бог по сути и определению ненаблюдаем. Мыслить же Бога можно. А если материя действительно обладает собственным движением, то на что это указывает, кроме всемогущества Божия? Первый философ, заговоривший о самодвижущейся материи, – Джон Толанд – никакого отступления от логики в признании такой материи результатом акта творения не усматривал.

Ламетри Однако Ламетри, рассуждая о Боге, не был обманщиком: он видел теизм логически опровергнутым. Намек на это легко усматривается в отпущенной им характеристике нематериальной субстанции (а значит, и Творца) как сущности, существование которой невозможно постичь «разумом». Очень похоже, что у Ламетри тут высветилась вера, коей он в своем опровержении бессознательно руководствовался, – вера во всеобщую дискурсивную (рассудочную) познаваемость. Ибо как раз она и только она представляет собой ту идейную позицию, заняв которую человек воспринимает всё бытие тождественным существованию физического мира и, значит, видит теизм опровергнутым.

Почему? Да потому что трансцендентное существование ни в каком варианте (прежде всего в варианте «другой субстанции» и, значит, потустороннего мира) строго дискурсивно мыслить не удается, – возникают противоречия. Оно для такого мышления явно непостижимо, а следовательно, его – если мы верим, что дискурсивному мышлению доступно всё – нет. Четкими указателями на могущество названной веры являются в современном языке слова: «иррациональное» и «сверхъестественное». Первое слово означает всё недоступное разуму (разумом с XVII века повелось называть рассудок), второе – выходящее за пределы природы, материального мира. И оба они – синонимы нереального, фантазии, фикции.

И еще: на всю область дискурсивно познаваемого распространяется, конечно же, логика дискурсивного мышления, а значит, и требование исключать из рассмотрения каждую сущность, без которой можно обойтись (принцип экономии мышления, «лезвие Оккама»). А между тем стоит нам отождествить с областью дискурсивно познаваемого всё бытие, как существование Бога – при наличии материи, способной к самостоятельному, естественному движению! – оказывается «ненужным». То есть атеизм получает логическое обоснование.

Толанд потому и оставался деистом, что новой веры – веры во всеобщую дискурсивную познаваемость – не принимал. А вот Ламетри бессознательно принял – со всеми вытекающими последствиями, естественно. То есть именно так у него получилось научная картина мира. Так, и не следует подозревать в этом выводе софистику. При желании каждый может убедиться: для того чтобы написать всё, что понаписал Ламетри, любому достаточно образованному европейцу середины XVIII века не нужно было ничего, кроме бумаги, пера и чернильницы, если только он принял веру во всеобщую дискурсивную познаваемость.

Карл Маркс Действительно, коль скоро, приняв названную веру, человек видит теизм опровергнутым, приняв ее, он принимает и пункт 1 в приведенном выше перечне основных пунктов картины мира у Ламетри (в марксизме этот пункт называется принципом материального единства мира). А как следствие, приходится признать все происходящие в мире процессы – от перемещения в пространстве и до мышления – вариантами движения одной-единственной, вездесущей субстанции, материи, то есть принять пункт 2.

Что касается детерминированности процессов (пункт 3), то она в XVIII веке была синонимом их естественности. Пока люди не прошли школу научного мировоззрения, для них было немыслимо счесть Бога-вседержителя (а как следствие, и Бога-творца) лишней, ненужной сущностью, если движение материи хотя бы отчасти недетерминировано. Разве можно отличить объективную случайность от вмешательства «извне»? В связи с этим, кстати, понятно, почему Ламетри после «Трактата о душе» написал «Человек-машина». Чувствуя, что формальное, логическое опровержение теизма не получилось, он – в стремлении передать современникам свое видение ложности теизма – описал всю жизнь, поведение, мышление человека как детерминированный процесс (работу машины). Это был точный ход, потому что если уж человек познаваем в том же смысле, в каком познаваем часовой механизм, то что говорить об остальном? А тогда – какие могут быть сомнения в материальном единстве мира и небытии Бога?

Аналогично (в качестве описания, соответствующего вере во всеобщую дискурсивную познаваемость) Ламетри, не располагая никакими новыми знаниями, просто как образованный человек XVIII века, набросал и картину самозарождении жизни из неживой материи в неких особо «тепличных» условиях, а вкупе с ней – и эволюции первичных организмов вплоть до возникновения всего известного многообразия видов. Корифеи современной Ламетри биологии (деисты Линней и Бюффон), конечно же, видели возможность такого описания, но им – ученым, естествоиспытателям! – нужны были доказательства. Те доказательства, коих, как известно, не принесло и пресловутое путешествие Дарвина на корабле «Бигль». Дарвин смело выступил перед научным сообществом и получил признание только потому, что жил на сто лет позже Бюффона. Во второй половине ХIХ века вера в полную дискурсивную познаваемость бытия уже овладевала умами большей части членов сообщества. А для тех, кто принял ее, теория детерминированной эволюции от клетки к человеку не имеет альтернативы.

Вникая в эту безальтернативость на ряде примеров легко прийти к мысли: Ламетри удалось увидеть мир таким, каким большинство европейцев увидело его много позже (после Дарвина и Маркса), не потому, что он владел какой-то неизвестной современникам информацией, а исключительно потому, что раньше других (в 40-х годах ХVIII века) принял веру во всеобщую дискурсивную познаваемость. Научная картина мира – в своих общих чертах – и научное мировоззрение есть логическое следствие веры.

Правда, эту веру сам Ламетри нигде на страницах своих книг не выразил явным образом. Отсюда может возникнуть подозрение, что сделанный вывод построен на недоказанном предположении, что он недостаточно обоснован.

Однако не следует торопиться, – торопиться с превращением подозрения в уверенность. Гаснет оно, развевается как дым, стоит лишь учесть, что Ламетри был не последним и далеко не самым талантливым идеологом сообщества либертинов. На его плечах стоит другой, значительно более известный писатель, который в том же самом опровержении теизма уже не темнил, не путался, не опускался до жульнических приемов, а сумел высказаться со всей прямотой и замечательной ясностью.


к  оглавлению                                                                                        читать дальше



(с) Никодим

Разработано LiveJournal.com