?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Убеждение в том, что у нас есть возможность обрести…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Эдмунд Гуссерль











Живой мозг активен всегда, а исчезновение сознания после его «выключения» – гипотеза

Убеждение в том, что у нас есть возможность обрести покой, причинив себе соматическую смерть, считается – принято считать! – следствием представления об этой смерти как об исчезновении сознания. Однако – будем точно формулировать мысли – следствие тут имеет место только при условии, во-первых, понимания посмертия как бессознательного состояния, продолжающегося во времени, а во-вторых, при отождествлении его с покоем.

На первый взгляд, какой смысл в уточнении столь тривиальном? Разве названное понимание посмертия не очевидно? Разве у него альтернатива имеется?..

Альтернатива есть. Есть – и она всем известна, но об этом позже, – сначала об «очевидном». Мы безотчетно представляем свое посмертие бессознательным состоянием и покоем на основе опыта пустой после сна памяти (пробудившись, человек не помнит себя, то есть мыслей и чувств от момента засыпания). Такое представление известно с глубокой древности, заведомо более двух с половиной тысячелетий. А между тем оно – безосновательно, ложно.

Ошибка! И, кстати, совершенно аналогичная той, что возникала в стародавние времена из ежедневного опыта наблюдений за солнцем. Логически мы не имеем права считать сон (а равно обморок и кому) бессознательным состоянием, – точно так же как не имеем права утверждать, что Солнце движется вокруг Земли. Пустота в памяти на интервале сна – такая же видимость, иллюзия, как «движение светил над головой».

Для полной ясности – пример. На пороге короткой летней ночи наблюдатель заснул, видя солнце в западной части неба, а проснувшись, увидел его в восточной. Можно ли по этому опыту судить о дискретности человеческого бытия? Правильный ответ: нельзя. Если человек, поразмышляв над происшедшим, утверждает: «в течение нескольких часов я пребывал в бессознательном состоянии», то тем самым он не вывод делает из опыта, а высказывает гипотезу, призванную этот опыт объяснить. Для вывода тут нет достаточных оснований. И обморок, и глубокий сон объяснимы иначе – не прекращением сознания, а резким снижением интенсивности чувств, мыслей, запоминания, – снижением, кое обуславливает значительные и зачастую непреодолимые трудности потом, при попытках вспомнить пережитое. Причем это объяснение подтверждается – как на опыте, так и в экспериментах.

Подтверждающий опыт – внезапное, самопроизвольное всплывание в памяти сновидений. А общеизвестные эксперименты, выявляющие сохранение сознания в состоянии сна, ставятся (еще с 50-х годов прошлого века) в ходе наблюдения за электрической активностью мозга. Энцефалограф позволяет уверенно определять у заснувших людей по относительно высокой электрической активности фазу так называемого «быстрого сна», – в которой почти каждый человек, если его разбудить, сполна расскажет о только что шедшем сновидении. При этом оказалось: сновидения – обязательный компонент нормального сна (люди, которые говорят об их отсутствии у себя или редкости появления, ошибаются). Что же касается фаз с низкой электрической активностью, то соответствующие им чувства и мысли всего лишь труднее вспоминать. Более того, констатировать исчезновение сознания нет достаточных оснований нигде. Нет, потому что известен эксперимент, позволяющий говорить о наличии сознания при нулевой активности мозга – в состоянии, когда на ленте энцефалографа никакие колебания не фиксируются: самописец  вычерчивает  прямую  линию.

Речь, разумеется, о клинической смерти. Сердце остановилось (наступила кома), признаки дыхания не обнаруживаются, еще несколько минут – и начнется необратимое разрушение клеток мозга. Однако, если, благодаря усилиям реаниматоров, человека из комы удается вывести, то с вероятностью более 15% он через некоторое время сможет рассказать о своих переживаниях точно так же, как рассказал бы о них наверняка, будучи разбужен в фазе «быстрого сна». И, хотя нельзя утверждать, что те специфические переживания возникают именно тогда, когда мозг уже не работает (электрическая активность на нуле), отрицать такую возможность тоже нельзя.

Итак, реализация бессознательного состояния в глубоком сне, обмороке, вообще где бы то ни было до смерти мозга, несмотря на всю свою очевидность, экспериментами как минимум не подтверждается. А раз так, если на поверку оказывается, что никакой покой в живом теле не является бессознательным состоянием, личным небытием, и, значит, никогда мы в состоянии без сознания не пребывали, у нас нет оснований отождествлять это состояние (неизвестное нам) с покоем и ожидать наступления его после смерти мозга… Доказательство традиционного представления о посмертии опытом пустой после сна памяти – ошибка. Опыт этот не более чем приятная иллюзия.



А  теперь  –  об  альтернативе

Наблюдения электрической активности мозга в сочетании с опросом пациентов обнаруживают полную несостоятельность отождествления бессознательного состояния с покоем и отсутствие достаточных оснований для утверждения о прекращении сознания вместе со смертью тела (отрицать наличие мыслей и чувств у пациента, активность мозга коего равна нулю, нельзя). Тем не менее: понимать собственную смерть иначе как концом потока мыслей и чувств тоже нельзя.

Чем же может быть – вместо покоя – состояние после прекращения сознания? И с чего это многие из нас склонны игнорировать понимание своего небытия, – связанное со страхом? Только потому, что оно не вмешается рассудком? Или как раз потому, что мешает страх?

Чтобы подойти к ответу на эти вопросы, важно в полной мере почувствовать радикальность переворота, вызываемую крахом веры в «сон без сновидений», или, говоря точнее, явившейся в ХХ веке мыслью о непрерывности сознания. Ведь если сознание сохраняется постоянно, каждое мгновение, независимо от активности тела (включая мозг), то оно может и не быть функцией мозга. Ну, а если сознание такой функцией не является, то из всего сказанного приходится сделать вывод: самоубийство покоя не гарантирует не только потому, что нет никаких оснований считать состояние без сознания покоем, но еще и потому, что сама по себе смерть тела не влечет за собой ни исчезновения сознания, ни даже его остановки.

И это при том, что уровень естественнонаучных знаний со временем приходит в соответствие с тезисом о реальности сознания, независимого от мозга. Сейчас – в начале XXI века – безосновательность убеждения в возможности однажды самовольно покончить с собой (в смысле погружения в вечный «сон без сновидений»), заметна больше, чем когда-либо. Ее высвечивают три факта.

1. Вопреки общеизвестному мнению, философский тезис, утверждающий, что сознание есть компонент жизнедеятельности организма, функция мозга (и что смерть тела, следовательно, ничем иным, кроме как непосредственным переходом к бессознательному состоянию, просто не может оказаться), не доказан.

2. Задача дать доказательство, исчерпывающе описав сознание – наряду с мышлением и психикой вообще – в качестве деятельности отделов центральной нервной системы, была поставлена биологией середины ХIХ века. Но решить ее, – свести сознание к деятельности материальных структур фактически, без каких-либо метафизических домыслов, не удалось до сих пор, – нет даже убедительных для всех свидетельств приближения к цели. Есть лишь исследователи, уверенные в том, что цель достижима «в принципе», и растущее множество точно зафиксированных случаев, когда сознание людей сохранялось в условиях разрушения высших отделов мозга.

3. В середине ХХ века проблема была поставлена шире: свести сознание к физическим процессам путем моделирования работы мозга на базе электронных систем. Уверенность в успехе внушали два тезиса (вроде бы заведомо истинные): простейшая модель мышления – работа арифмометра; сознание есть свойство достаточно сложной «мыслящей машины». Тем не менее уверенности хватило ненадолго – всего на два поколения исследователей. Причем усилия опять оказались абсолютно неэффективными.

И вот в этой атмосфере (крах философских спекуляций модерна), в связи с назревающим выводом о принципиальной несводимости сознания к физическим процессам и, стало быть, о возможности его сохранения после разрушения мозга, становится особенно заметным давно известный парадокс.

С одной стороны, человек не в состоянии представить себе свое личное небытие…
Кстати, это обстоятельство надо чувствовать, то есть стоит попробовать представить, стоит убедиться – прямой попыткой. Если мы не выйдем за пределы физического опыта (за пределы классических пяти чувств), то непременно получим результат типа следующей картины:

Настанет  день  –  исчезну  я,
А  в  этой  комнате  пустой
Всё  то  же  будет:  стол,  скамья
Да  образ,  древний  и  простой
И  так  же  будет  залетать
Цветная  бабочка  в  шелку  —
Порхать,  шуршать  и  трепетать
По  голубому  потолку…

Иван Бунин

Эти известные стихи – результат Ивана Бунина. Воображая, что видит мир без самого себя, поэт де-факто воображал продолжение своего бытия в мире и не замечал противоречия. Тем, кто не замечает вместе с ним, рекомендуется несколько изменить содержание картины: попытайтесь вообразить не свою комнату, а свои похороны… Тогда легче обнаруживается присутствие себя самого – в качестве зрителя. Недаром Фрейд, анализируя такие попытки, пришел к мысли, что, «по сути дела, никто не верит в свою собственную смерть».

Однако! с другой стороны, именно личное небытие внушает человеку (в отдельные и обычно независимые от его воли моменты) наипаче сильный страх – страх смерти. И именно в связи с ним человек не то что верит в свое грядущее небытие (это слабо сказано) – он знает о нем. А ведь бояться можно – логически можно – лишь того, что вообразимо, что представлено, что есть в сознании...

Пока сохраняется древнее истолкование личного небытия в качестве глубокого сна, покоя, который, конечно же, предметом страха быть не может, парадокс мало заметен. Мало в том смысле, что на него легко не обратить внимания, полагая страх смерти какой-то психической иллюзией, обусловленной либо социальными, либо индивидуальными причинами, следствием интеллектуальной ограниченности, рудиментом веры в «тот свет». Но – по мере того как вера в «сон без сновидений» меркнет, угасает (и утверждается мысль о непрерывности сознания), ситуация меняется. В предмете страха смерти мы начинаем узнавать альтернативу «сну», покою – ту самую, по умолчанию известную всем. И парадокс бросается в глаза.

Почему начинаем узнавать?

Да потому, что то невообразимое, немыслимое личное отсутствие в мире, которое принято подменять отчасти вообразимым «сном без сновидений», и небытие, которое внушает страх, есть совершенно разные вещи, – принципиально разные (второе не имеет ничего общего с миром). И по мере того, как мы осознаем это, парадокс снимается – приходит объяснение страха смерти. Становится ясно, что сознание предвосхищает небытие, то есть у человека с юности есть ощущение (переживание, сознание) своей смерти. Оно невыразимо в языке, поскольку не имеет отношения к бытию в мире, но оно есть. Им и обусловлено наше знание своей смертности, им-то и обусловлен страх.

Главное, помнить: сон без сновидений – иллюзия, сознание непрерывно

Намеченное таким образом представление о смерти можно при желании без противоречий изложить (на основе феноменологии Гуссерля), но это – второстепенная задача. Главное – видеть логическую несостоятельность, необоснованность представления о смерти как начале существования без сознания, которое обязательно (других возможностей нет) являет собой нечто типа «сна без сновидений». Тот, кто ошибку видит, сполна открыт для переживания и понимания страха смерти, а этого уже достаточно, чтобы созрела мысль о необходимости подумать, прежде чем предпринимать попытку освободиться от страданий путем «ухода из жизни».

Разумеется, убеждение в том, что смерть есть исчезновение сознания вкупе с разрушением мозга и притом тождественное на конечном интервале погружению в сон, признано настолько давно и настолько широко, что всё сказанное здесь звучит не очень убедительно (особенно пред лицом упоительных надежд погасить сознание с целью обрести покой). Логики мало, – логикой человеку свойственно руководствоваться в простых, бытовых ситуациях. В решении вопросов философского плана он ориентируются на авторитет и прежде всего на авторитет общего мнения. Чтобы модель «сна без сновидений» утратила власть над умом необходимы, безусловно, продолжительные размышления – о ее происхождении и причинах популярности в современном мире.


Желающих поразмыслить приглашаю к дискуссии на материале серии постов по истории представлений о смерти с первобытных времен до XXI века. В серии затронуты все грани проблемы, все точки зрения. И они все открыты для обсуждения (в комментах), единственное условие – соблюдение общепринятых правил дискуссии (попросту говоря, взаимная вежливость).




Разработано LiveJournal.com