?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Чисто  советское  самоубийство  (на  ровном  месте)

Никодим

Быть или не быть

Чисто  советское  самоубийство  (на  ровном  месте)

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть


Жизнь в беспредметной тревоге

Самоубийства среди молодежи чаще случаются в «благополучных» семьях, включая семьи самого высокого достатка. И это сильный аргумент против теории любого рода материальных причин самовольного ухода из жизни, теории, понуждавшей в свое время (в СССР) объяснять суициды психической болезнью, а статистику их засекречивать. На деле важнейший фактор риска отнюдь не бедность. Суицидальное поведение связано с безуспешными попытками уйти от подлинного понимания смерти, ее ощущения, а повторению оных попыток благоприятствует отсутствие обстоятельств, отвлекающих от глубоких размышлений. То есть благоприятствует он – материальный достаток. Как только человек начинает выпадать из потока забот об утолении «голода» (физиологических влечений), в нем обнаруживается и быстро нарастает потребность в безопасности, которую очень трудно удовлетворить.

Особенно трудно уходить от ощущения собственной смерти в условиях естественнонаучного мировоззрения, потому что никакая религиозная система в рамках такого мировоззрения (идеология) трудности не снимает. Идеологии всего лишь отрицают возможность или как минимум неизбежность ощущения (сознания) смерти, – отрицают на уровне рассуждений. Внушают нам, что пугающее ощущение возникает по причине предрассудков и логических ошибок, неправильного образа жизни и психических расстройств, то есть его в норме не должно быть.  Страх  смерти  якобы  беспредметен,  представляет  собой  иллюзию.

Таким образом, там, где торжествует идеология, неизбежно своего рода забвение. Известна гордая фраза, произнесенная на закате СССР, – «У нас в стране секса нет!». Но она отчасти по недоразумению прозвучала, – с бОльшим правом совпатриоты могли бы заявить: «У нас смерти нет!» Ибо о ней в СССР не только не принято было говорить, не только не рекомендовалось думать, она – вследствие многолетнего упорного внедрения «единственно научной идеологии» – отсутствовала в коллективном сознании.

Ее место занимало совершенно другое понятие (хотя и называемое тем же словом) – понятие конца живого существа, прекращения его жизнедеятельности. В силу веры в эквивалентность этого конца началу так называемого «сна без сновидений», страха пред ним не должно было быть. То есть страх смерти признавался иллюзией, а смерть, следовательно, оказывалась несуществующей в качестве предмета страха. И вот совок не без гордости произносил: «В личное бессмертие не верю», или «Смерти не боюсь», что как раз и означает: «У нас смерти нет!». В действительности получалось иначе – на то указывает беспрецедентный рост за годы советской власти суицидальной активности. Факт забвения смерти, факт ее табуирования свидетельствовал лишь о вытеснении из сознания связанных с ней переживаний.

Вытеснение страха влечет за собой возбуждение агрессии и, в связи с необходимостью ее сдерживать, вызывает патологическое (депрессивное) состояние. Если агрессия направлена не вовне, а на своего носителя, выход из состояния депрессии может быть усмотрен на пути самоубийства. Необходимое условие такого усмотрения – указанная вера в эквивалентность смерти-конца «сну без сновидений», ибо эта вера – и только она – позволяет человеку вообразить смерть избавлением от мучений, обретением покоя, выходом, то есть позволяет самоубийство рационализировать.


Понятно, что там, где «смерти нет», а есть только «конец живого существа» и начало «сна без сновидений», самоубийства могут совершаться без тех трагических событий, в коих всегда было принято искать причину самоубийств, совершаться просто в силу желания обрести покой. Эти-то самоубийства и являются, безусловно, типично советскими – даже если совершаются после 1991 года. И вот в одном из популярных в ЖЖ блогов есть на удивление подробно представленный пример, – можно сказать, документальное описание (включает, в частности, выдержки из дневников вдруг погибшего в 22 года человека – девушки по имени Н.).

Первое, что бросается в глаза при чтении дневниковых записей – это признание, сделанное в возрасте 15 лет: «…у меня была всю жизнь иллюзия вечности. Все были живы, здоровы, и казалось, что так будет всегда». Признание сделано в связи с кончиной близкого человека и сопровождается мыслью, которая однозначно указывает, каким движением души вызвано. В 15 лет Н. в первый раз (?) пережила ощущение смерти, то есть осознала собственную смерть, прикоснулась к глубочайшей проблеме человеческого бытия. Это – поздно. Поздно даже для атеистической среды и высвечивает тепличные условия ее отрочества (обычно острое сознание конечности личного бытия приходит до 13 лет, хотя нормальные люди о том и забывают; не исключено, и даже наверняка, Н. тоже постаралась забыть). А зафиксированная в дневнике мысль, которая указывает на пережитое ошущение, это – очевидная бессмысленность жизни.

Именно ощущение смерти открывает ее – неотразимо, с полной убедительностью. В дневнике сказано так:

«Все умрут. Это мой вывод. Какого черта вообще нужна жизнь, если она все равно закончится смертью? Чтобы человек успел нагрешить?! Жить в принципе незачем. Зачем корячиться, реализовывать планы, любить, рожать детей, пить и курить, или не пить и не курить, зачем все это, если жизнь не вечна? Зачем постигать новое и неизведанное, зачем, если все знания умрут вместе с тобой?»

Вечные, можно даже сказать классические, строки. И тем не менее стоит обратить внимание на факт – они безрассудны в том смысле, что рассуждая здраво, строго, логично, прийти к убеждению «жить незачем» из посылки «все умрут» невозможно. Это убеждение человеку открывается на пути какого-то другого мышления, отнюдь не рассудочного, интуитивного, позволяющего воспринимать бытие совсем иначе, позволяющего видеть в истинном свете. В истинном. Тот, кто живет с ощущением смерти, или, как говорили Отцы Церкви, с памятью смертной, знает это (его не оставляет отчетливое понимание иллюзорности бесконечного продолжения жизни, которым бессознательно обманывает себя великое множество людей на земле).

И надо сказать, 15-летняя Н. обнаружила незаурядные способности к интуиции. Мысль о самоубийстве, порождаемая ясной, очевидной пред лицом смерти бессмысленностью жизни, парируется ею с великолепной точностью: она указывает на страх «последних пяти секунд», когда уже ничего нельзя будет изменить (например, бросившись из окна): «А если за эти пять секунд я неожиданно пойму смысл жизни?»

Поразительно! И при такой интуиции Н. все-таки не вышла на верный путь. Она угадывала, что смысл есть, она предчувствовала, что найти его можно, идя навстречу накатившему на нее вдруг в 15 лет просветляющему ощущению, упорно вглядываясь в него (в ничто, в смерть), всё глубже его переживая. Почему же возможность не была реализована?

Опубликованных отрывков слишком мало для уверенного ответа. Но похоже, что Н. подвело полное непонимание христианства. Дело в том, что к моменту постигшего ее потрясения она считала себя православной, а это, естественно, не может вызвать ничего, кроме грустной улыбки. Раз Н. жила с иллюзией бесконечного продолжения жизни, раз естественный уход близкого человека (бабушки) вызвал в ней отчаяние с мыслями о самоубийстве, значит жила она без страха смертного. А такого рода страх – сущность христианского сознания. С него-то и начинается в человеке вера, им одним она и укрепляется. Там, где нет страшащегося сознания, можно сносить храмы, чтобы устраивать широкие площади – для патриотических митингов или танцев.

Причем, что еще печальнее, пережитое потрясение не только не подвигло Н. к пониманию, но напротив, вызвало разочарование в «православии» (де-факто, конечно, в том искаженном представлении о нем, которое она за православие, как и все, принимала). Вот еще одно ее рассуждение на тему о том, что удерживает от самоубийства:

«Пока меня держит религия – православие. Но я все больше убеждаюсь, что многое несправедливо. Например, смерть бабули. Светлейший, чистейший человек. Почему убийцы, насильники, наркоманы, алкоголики живы, а она – нет? Я читаю хронику происшествий в газетах, и от обиды до крови царапаю себе руки. Сколько «грязных», мерзейших людей, убивающих по 10 человек, живут как ни в чем ни бывало!!! Зачем стоило убивать ее. Если нужна смерть, так пусть умрут сперва эти выродки, ублюдки, которые и права-то на жизнь не имеют».

Комментарии излишни. Перед нами след трагической ошибки – человек отворачивался от Христа, так и не поняв Его спасающего слова. Не удивительно, что по прошествии некоторого времени всё «как-то утряслось». Записи «в таком мрачном духе» сменились опять «светлыми и радостными». Не состоялась перемена ума. Когда «бабуля» умерла, девочка подумала, что вся жизнь поделилась на «до» и «после», но в действительности-то после некоторой заминки продолжилось «до».

Так бывает более чем часто, это обычный, банальный исход отроческого душевного кризиса. Эффект достигается за счет вытеснения ощущения смерти из сознания. Если вытеснение удается, то смертный страх исчезает — и чувство бесконечного продолжения будущего восстанавливается в полной мере. А удается вытеснение в наших условиях почти всегда. Исключение составляют лишь весьма немногие особо чувствительные, склонные к рефлексии натуры – те самые, которых так любил выводить в своих романах Достоевский… Н. оказалась из их числа.

У этих особо чувствительных вытесняемое переживание забывается непрочно и время от времени дает о себе знать растущей беспредметной тревогой. Чтобы избежать прорыва «тяжелых мыслей» в сознание, требуются сильные, яркие впечатления, перемена мест, алкоголь, наркотики. У женщин наблюдается тяга к «роковым романам», то есть к таким устойчивым связям, которые заведомо не ведут к заключению брака и созданию семьи, но зато заполняют жизнь потоком приключений, часто мучительных и опасных. Н. была именно такой.

И, конечно, самоубийство совсем не обязательно должно было произойти. Важнейший с советских времен фактор риска не действует с неизбежностью. Н. просто не повезло: завязался слишком опасный «роковой роман» – с чекистом. Признаком профессиональной непригодности у них – «бойцов невидимого фронта» – считается, естественно, «моральная неустойчивость», а свидетельством ее – «левые» половые связи. В КГБ за разводом с женой тотчас следовало увольнение. Вряд ли и сейчас они далеко ушли от той традиции. Во всяком случае, финал названной истории напоминает спецоперацию. Прежде чем в очередной раз обвинить Н. в измене и заявить о разрыве отношений, чекист дал ей пистолет.

Обвинить в очередной раз. Это принципиальный момент. Роман с чекистом изначально был тупиком, он не ради счастливого конца затевался. И не мог нести в себе ошеломляющей неожиданности. А понимание пистолета в качестве намека или призыва – акт собственного сознания. Роковая мысль пришла изнутри.

По своей спонтанности, по признаку отсутствия привязки к какому-либо внешнему событию, толчку (разорение, потеря работы, чья-то смерть...) самоубийство Н. – чисто советское. Реалии постсоветской эпохи – включая, разумеется, «православие» – ровно ничего не меняют в логике самовольного «ухода» рефлектирующей личности, слепо убежденной – несмотря ни на что – в грядущем «сне без сновидений». Они лишь придают логике отчетливость.




Разработано LiveJournal.com