?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Фаза  размышления …

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть














Фаза  размышления  о  конце

    Через открытие конца и размышления о смерти, вызванные более-менее случайными и кратковременными остановками вытеснения ощущения конечности существования, в той или иной мере проходит в современном мире большинство, если не все. О том свидетельствует зеркало коллективного сознания – беллетристика. Явные указания на очевидность посмертия-Ничто и, значит, конца появились в художественной литературе впервые у Достоевского39, к началу же ХХ века тема конца хоть как-то затрагивается каждым претендующими на глубину освещения «внутреннего мира» человека писателем40. Восприятие смерти на уровне пониже экзистенциального (переходом к существованию в «ином месте» либо в вечном сне) – удел развлекательной, массовой литературы.

У разных людей размышления в ситуации срывов вытеснения переживания конца, в сущности, одинаковы и, что особенно важно, они по мере своего углубления (на основе роста продолжительности моментов переживания) проходят через одни и те же стадии. Отчетливо выделяются три из них.

Первая по выходе из фазы вытеснения (отрицания) смерти стадия сопровождается вспышками агрессии. На то указал еще Достоевский. Сто лет спустя подтвердила Кюблер-Росс. Убедиться же может каждый, кто внимательно наблюдает за собой и окружающими людьми. Есть основания полагать, что все наиболее крутые подъемы агрессивности человека и общества обусловлены страхом смерти. А если так, открытие конца должно было вызвать в мире качественный рост насилия, – как раз тот, который и высвечивается в нем феноменом человекоистребительных кампаний эпохи двух мировых войн.

Вторая стадия экзистенциальных размышлений сопровождается депрессией и отметилась распространяющейся в мире с XIX века эпидемией самоубийств. Художественной литературе она известна изначально, а с середины ХХ века она – в зоне приложения основных усилий психотерапии. Общая черта ее и первой стадии – доминирование стихийности в срывах вытеснения переживания конца. Человек не столько сам приостанавливает вытеснение и размышляет о конце, сколько оказывается в ситуации приостановки и размышления – в экзистенциальной ситуации.

Однако отказаться от вытеснения, то есть сознавать постоянно перспективу Ничто, или, что то же самое, конечность своего существования человек свободен. Он может попытаться сделать это в любой миг, – решиться на подлинное существование. Тот, кто решился, видит попытку в высшей степени необходимой – сознаёт ее как моральный долг (следование зову совести) по формулам: «правда превыше всего», «я должен быть честным перед собой», «самообман – зло». И вот в том случае, когда попытка удается, начинается третья стадия экзистенциальных размышлений – та, на которой человек уже не отождествляет свою смерть с гибелью тела.

Понять, как это происходит, можно, изучая тексты писателя, переживавшего третью стадию, – Достоевского.

В «Приговоре» отчетливо просматривается вспышка агрессии, направленной на себя (точнее влечение к самоубийству), и, конечно, негодование, моральное неприятие очевидной истины бессмысленности жизни (уничтожения смертью результатов всех личных, а значит, собственно человеческих усилий). Неприятие вторично, следует за влечением – оно служит основой для его рационализации и тем самым удовлетворения. Ведь если жизнь лишена смысла, человек живет, следуя животным влечениям, покоряясь им, а потому самоубийство – казалось бы! – разумный шаг (возможность умереть человеком, сохранить человеческое достостоинство).

Однако тот, кто сам, по своей воле, отказывается от вытеснения очевидности конца (а значит, бессмысленности жизни), кто руководствуется принципом «правда превыше всего», будучи последователен, никакому влечению не покорится. По меньшей мере почувствует, интуитивно угадает: разумность самоубийства сомнительна, так что, если спешить со смертью нет причин, следует продолжать подлинное существование.

Вернее, пытаться продолжать, ибо сил может и не хватить. Именно таков Иван Карамазов. Исполнение приговора отложено до тридцати лет, и нет уверенности, что не состоится возврат к вытеснению мучительной истины с целью утвердится-таки в неподлинном существовании, в естественной установке и, стало быть, в иллюзии бессмертия. Допускается умом попытка достигнуть забвения конца «силою низости карамазовской»41.

Что же мешает покориться влечению к самоубийству, что намекает на неразумность этого акта?

Любовь к жизни. Тому, кто связан с ней лишь инстинктом самосохранения, смысл жизни не нужен – его ищут те, кто любит жизнь. Когда же человек, отыскивая смысл и сознавая его отсутствие, приходит к выводу о самоубийстве как единственной возможности не мириться с бессмысленностью, быть человеком, он допускает логическую ошибку – не учитывает, что сознание бессмысленности обусловлено сознанием конца, а потому, примирение с концом (отказ от жизни без знания невозможности изменения) это примирение и с бессмысленностью. Не замечают ошибки многие, но сама по себе она не летальна. Покончит с собой тот, кто поддался влечению, аутоагрессии, то есть возненавидел свою жизнь.

Этот простой логический вывод, высвечивающий лживость рационализации самоубийства, от внимания Ивана ускользает. И, важно видеть, он ускользает от внимания каждого, кто исходит из убеждения (хотя бы и безотчетного), что по отношению к своему существованию человек стоит пред выбором: или кончить его, или ждать конца («либо уйти, либо остаться»42). Ибо из этого убеждения следует: сознание недопустимости примирения с концом есть отказ признать истину, бегство от неизбежности («станем есть и пить»).

В действительности же, сколь бы это ни казалось парадоксальным до опыта, путь всё более глубокого размышления о конце (неуклонное следование за истиной) выводит на очевидность продолжения собственного существования после исчезновения тела и, следовательно, невоз-можность кончить его, причинив себе физическую смерть, невозможность «уйти». Логически допустимая альтернатива ожиданию конца оказывается иной. Таков результат третьей стадии размышления о конце. Почему?


к  оглавлению                                                                                     читать  дальше



39.   В 1871 году начал публиковаться роман «Бесы», в котором, наряду с указаниями на переживание в связи с размышлениями о смерти бессмысленности жизни, есть указание и на страх своего неонтического и в этом смысле потустороннего посмертия (ч. 1, гл. 3, 8). Это – первое явное указание в художественной литературе на отчетливое переживание посмертия-Ничто (на его аподиктическую очевидность). Поэтому после романа «Бесы» не приходится сомневаться, что указания на экзистенциальные переживания в более ранних текстах Достоевского тоже были обусловлены очевидностью конца человеческого существования. Но в текстах до 1871 года других писателей для такого вывода нет оснований. Там указания на экзистенциональные переживания скорей всего обусловлены еще смутным переживанием конца – переживанием бесчувствия, рождающего страх неизвестности (пугающим «предчувствием бесчувствия»).

40.   Связь обозначившегося в литературе к началу ХХ века мотива конца человеческого существования с модернизмом и, в частности, с декадентством неоднозначна. С 1934 года в СССР огромными тиражами публиковался роман «Как закалялась сталь». Роман классический по мировосприятию, назначение его – политическая пропаганда. И тем не менее в нем есть фрагмент, указывающий на размышление героя о своем конце: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…» Фрагмент далеко не второстепенный. Он, кстати, стал в СССР расхожей цитатой, приобретя самостоятельное культовое значение.

41.   Достоевский Ф. Братья Карамазовы. II, V, V.

42.   Формулировка Камю. Дана в эссе «Миф о Сизифе» (раздел «Философское самоубийство») и сопровождается словами: «Необходимо знать, как уходят и почему остаются. Так определяется мною проблема самоубийства…».




Разработано LiveJournal.com