?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Стоит  ли …

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть















Стоит  ли  жизнь  того,  чтобы  ее  прожить?

    Свой ответ на «фундаментальный вопрос» Камю выдал в виде рассуждения об «абсурде»20, которое у него начинается с явного указания на «абсурд» в качестве своего исходного пункта и с неявного предположения об отсутствии необходимости дать ему определение. Он выразил уверенность, что говорит об общеизвестном и очевидном, опирается на «чувство абсурда, обнаруживаемое в наш век повсюду». И даже намекнул на непредвзятость рассуждения.

Это довольно странное начало, если учесть, что при дальнейшем чтении оказывается: абсурдом Камю называет конфликт между «исступленным желанием» человека понять бытие мира (то бишь понять как минимум эволюцию мира, а лучше – его предназначение, смысл), с одной стороны, и иррациональностью бытия мира, а значит, невозможностью понять его, с другой. Соответственно, говоря о той «ясности в отношении собственного существования», которая ведет к самоубийству, он имеет в виду не ощущения конечности и бессмысленности – а «чувство абсурда».

По сути дела, таким образом, совершается подмена: за общеизвестное и очевидное для людей, ощущающих бессмысленность жизни, выдается существенно иной конфликт – конфликт на почве непостижимости бытия мира. При этом бессмысленность жизни подменяется отсутствием обусловленной миром цели пребывания в нем, судьба человека уподобляется участи Сизифа.

Искренность Камю сомнений не вызывает – он не замечает подмены. Понять же факт подмены (совершенной безотчетно) можно, обратив внимание на установку сознания, в коей понятие «абсурд» конструируется и место бессмысленности занимает бесцельность. Рассуждать о пребывании человека в мире и желании обрести цель пребывания в нем – значит сознавать, мыслить, чувствовать в естественной установке. Но в ней нет собственного существования человека, нет, как следствие, и ощущений его конечности и бессмысленности, в ней нет своей смерти – умирают другие. В естественной установке будущее представляется бесконечным продолжением пребывания здесь и теперь (естественная иллюзия бессмертия). Рассуждает в ней о самоубийстве тот, кто уже отказался от решения его совершить, заглушая ощущение бессмысленности предвкушением радостей жизни.

Камю почувствовал близость смерти в юности (у него был обнаружен туберкулез). Именно тогда он обрел «ясность в отношении собственного существования» и вступил (опять же выражаясь его словами) в «ту игру, которая ведет к бегству с этого света». Но болезнь утихла, а обстоятельства сложились так, что еще в молодости Камю становится довольно успешным писателем и чувствует способность многого достичь на литературном поприще… В состоянии разгоравшейся жажды жизни он вышел из «игры» – началась работа над рассуждением об «абсурде». Началась попытка доказать возможность осмыслить жизнь в непостижимом и молчащем мире – увидеть счастливым Сизифа.

Таким образом, от сознания бессмысленности и выводящего на него сознания конечности своего существования Камю отошел, вернулся в значительной мере к иллюзиям естественной установки. Ему, как и Сартру, и Хайдеггеру, не хватило решимости сознавать – бестрепетно вглядываться в Ничто, в свою смерть. Как следствие, остается лишь удивляться неполноте описания бессмысленности у Камю – неполноте, которую он не замечал.

Сизиф пребывает в ситуации абсурда по Камю – он закатывает на вершину горы камень, который неизменно скатывается вниз. Но, если так, что же мешает Сизифу признать абсурд и, стало быть, осудить его, проникнуться к нему презрением? Что мешает противопоставить абсурду достоинство человека? Ведь тогда появляется возможность видеть в подъеме камня разумную деятельность, достижение цели – вкатить камень на вершину. Тогда есть основания сказать: «Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека»21. Можно даже, если очень хочется, добавить: «Сизифа следует представлять себе счастливым».

Однако человек, в отличие от Сизифа Камю, оказывается совсем в другой ситуации, когда, утрачивая все иллюзии (выходя из естественной установки), осознает перспективу Ничто. Человек переживает полную бессмысленность жизни. А это – ситуация, в коей все ценности, включая и человеческое достоинство, пусты. В ней нет презрения, нет «заполняющих сердце» достижений и предложенный Камю рецепт осмысливания жизни представляет собой не более чем совет делать хорошую мину при плохой игре.

Возникает вопрос: почему же видел эту другую ситуацию, полную бессмысленность жизни Достоевский? Почему он-то указал на неодолимое «непосредственное чувство» пустоты всех ценностей, а стало быть, и невозможность человеческого счастья с выходом из природного, животного состояния – с осознанием конечности своего существования, «грозящего завтра нуля»?

Ответ есть. С начала 1847 года у Достоевского на почве интенсивного литературного труда начались частые необычно отчетливые приступы экзистирования – переживания конечности собственного существования. Впоследствии он описывал их своему другу примерно такими словами: «Мне часто казалось, что я умираю. Ну вот право – настоящая смерть приходила и потом уходила»22. После ареста по делу петрашевцев эти озарения прекратились. И сколь ни тяжким испытанием было следствие и инсценировка расстрела (один из петрашевцев сошел с ума), по внешним признакам писатель всё перенес. Однако потрясение оказалось слишком сильным – вскоре после прибытия на каторгу с ним случился первый припадок эпилепсии, причем выход из него (восстановление памяти) сопровождался новой длинной вспышкой того же экзистенциального озарения. Второй точно такой же припадок произошел два года спустя, третий через месяц; далее они шли один за другим не реже раза в месяц всю жизнь. Болезнь обрекла на регулярные «встречи со смертью»23.

Решимости, таким образом, от Достоевского не требовалось. Волею случая он был вовлечен в эксперимент, отвечающий на «фундаментальный вопрос философии»: что же произойдет с человеком, живущим с полным сознанием конечности, а значит, и бессмысленности своего существования, не по мнению кого-то, а на деле. Покончит он с собой? Или найдет то, ради чего стоит жить?

Ответ оставлен в двух редакциях: пространной («Братья Карамазовы») и краткой – «Приговор» с авторским комментарием к нему. В краткой утверждается со ссылкой на аподиктическую очевидность: в ситуации неизбежности «нуля» (Ничто, конца, вневременья) самоубийство – «необходимость для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами»24. Лишь не имея чувства человеческого достоинства, можно смириться с пустотой моральных ценностей – согласиться жить без смысла, по природе, жить, чтобы есть, пить, спать,  устраивать  гнездо  и  выводить  детей.

Однако неизбежен ли он, конец?.. Уже одна противоестественная приверженность ценности человеческого достоинства (вплоть до готовности ради нее попрать инстинкт самосохранения) понуждает усомниться. Возникает мысль: самоубийство морально необходимо не ранее, чем человек по меньшей мере убедится в логической недостоверности (в абсурде) перспективы изменения – преобразования собственного существования в «жизнь вечную» и, как следствие, осмысленную, с подлинными (не пустыми) моральными ценностями. «Матерьялист», вынесший себе приговор, неправ потому, что он – «матерьялист»: исходит из предпосылки, делающей названую перспективу абсурдом.

Достоевский был убежден: как раз те люди, которые от жизни «скотской», без моральных ценностей, отказываются, только они идут за истиной, куда бы та ни вела. А потому нет и не может быть достаточных оснований не верить прозвучавшей однажды вести об изменении –Евангелию, идее бессмертия25.

Камю, заместив полное сознание бессмысленности чувством «абсурда», ответ Достоевского на «фундаментальный вопрос философии», разумеется, просто не понял. Это можно видеть, сравнивая данную им в «Мифе о Сизифе» интерпретацию «Приговора» с текстом автора и его же комментарием к нему.

По мнению Камю, самоубийца вынес себе приговор, когда убедился в том, «что человеческое существование абсурдно». А между тем у Достоевского о существовании в непостижимой, молчащей вселенной, а значит, и о «абсурде», не говорится ничего. Наоборот, самоубийца заявляет, что природа для него открыта, он ее «сознал», она ему «возвещает о гармонии в целом», она поучает его. Тогда как он ее поучениям не внемлет и даже сомневается в объективности ее бытия, – в центре внимания самоубийцы собственное существование, его конечность и «совершенная нелепость».

Далее, по мнению Камю, самоубийца «убедился», «что вера в бессмертие невозможна». Но подтверждения в тексте нет. У Достоевского мы читаем: «Веры в бессмертие для него не существует». И тут принципиальное отличие: люди теряют воспринятую с христианством и плохо понятую веру в бессмертие не оттого, что убеждаются в ее ложности, а потому что принимают другую веру (убеждение) – веру, позволяющую забыть о смерти.

Наконец, вывод о необходимости самоубийства для человека «поднявшегося в своем развитии над скотами», Камю старается не заметить, он пишет: «Этот самоубийца покончил с собой, потому что метафизически обижен». Мысль же об условии, при выполнении коего справедлив вывод о необходимости самоубийства, остается уже за пределами его внимания.

Камю построил свою концепцию «абсурда» на основании убеждения в алогизме всякого обращения к Евангелию при решении «фундаментального вопроса». Для него, как и для всех атеистов, Евангелие – это не весть о преобразовании человеческого существования, которая становится понятной в итоге открытия конца, – а поиск желательного, утешение, «прыжок веры». Такая интерпретация позволяет счесть жизнь в «состоянии абсурда» отталкиванием от самообмана. То есть Камю не только не замечает своего бегства от ощущения конечности-бессмысленности существования в первобытную установку (к иллюзии вечного продолжения), он мнит себя «сильным духом». И, стоит отметить, нотки самолюбования в его рассуждениях играют далеко не последнюю роль.

Эта позиция живо напоминает Гегеля с его декларацией о способности философа «смотреть в лицо негативному», обретая тем могущество, знание, свободу. И не случайно. В те годы, когда Камю изучал философию, вся французская интеллектуальная элита левого толка пребывала под обаянием гегельянства в интерпретации Александра Кожева. Камю идейно формировался в русле традиции воображаемого приятия конечности личного существования, – той же, нельзя не отметить, традиции, что позволяла тайно уходить от решения «оторваться от кубка» Ивану Карамазову26.


к  оглавлению                                                                                     читать  дальше



20.   Это рассуждение известно как философское эссе «Миф о Сизифе», Работать над ним Камю начал в 1936 году, в возрасте Ивана Карамазова и в одно время с изучением Достоевского. Опубликованного в 1942 году.

21.   Слова из заключительного раздела эссе «Миф о Сизифе» – декларации возможности для человека осмыслить свое абсурдное пребывание в мире, выбрав в качестве цели жизни отказ смириться с абсурдом, сопротивление ему, несмотря на неизбежность поражения («бунт»).

22.   Воспоминания философа Вл. Соловьева.

23.   Приступы страха смерти у Достоевского описаны на основании воспоминаний его жены Анны Сниткиной японским исследователем Кэнноске Накамура: Чувство жизни и смерти у Достоевского. СПб., 1997. С. 97 – 99.

24.   Достоевский Ф. Дневник писателя. Декабрь 1876 года. II. Запоздавшее нравоучение. Голословные утверж-дения.

25.   Эта мысль просматривается там же, в «Голословных утверждениях», если мы учитываем, что Достоевский видел истину одной из общечеловеческих моральных ценностей («Правда выше… всего»). В «Голословных утверждениях» подчеркнуто, что «матерьялист» именно потому и приговорил себя к смерти, что привержен общечеловеческим моральным ценностям. А на вопрос: «В чем же беда, в чем он ошибся?» следует ответ: «Беда единственно лишь в потере веры в бессмертие». В потере веры! то есть отнюдь не в том, что человек убедился в невозможности бессмертия. А поскольку моральные ценности составляют единое целое и истина (правда) одна из них, тот, кто не идет ни на какие компромиссы, отстаивая человеческое достоинство, тот и следует за истиной, куда бы она ни вела.

26.   Потаенная декларация Ивана Карамазова о возможности для человека «гордого» приятия конечности своего существования (поэма «Геологический переворот») описана в конце главы «Черт. Кошмар Ивана Федоровича». Приятие мыслится как признание естественнонаучного вывода и, значит, в естественной установке (там, где действует иллюзия бесконечного продолжения). На фиктивность его – на сохранение в глубине души страха посмертия – Достоевский указывает диалогом автора декларации с представителем ада, с чертом.




Разработано LiveJournal.com