?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Иван  Карамазов …

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть






Небо над Парижем





Альбер Камю

Иван  Карамазов  и  Альбер  Камю

    Философия жизни сыграла ту же роль, что и выступление Шопенгауэра, а в древности сначала эпикуреизм и вслед за ним стоицизм. Вовлекая умы в размышления о собственном существовании, она способствовала всё более глубокому проникновению человека в себя, – приближала к идее выхода из естественной установки сознания. И тем самым форсировала процесс экзистенциального становления. Тщетность надежды на элиминацию мгновений, когда «душа чует смерть», на лишение их всякого значения посредством представления о жизни как подлинной реальности стала обнаруживаться очень скоро16. Указанием на то служит явление, которое Ницше именовал декадансом: в обществе неуклонно рос интерес к теме конца, экзистенциальными переживаниями «заражался» всё более широкий круг людей, «инстинкты жизни» слабели. Как следствие, крепла тяга к отрицанию исторически сложившихся духовных ценностей и социалистическому переустройству

Первая Мировая война произвела действие прямо противоположное тому, которого ожидал Ницше, мечтая о «величайшей и ужаснейшей войне» для возрождения «вялого европейского человечества». Европа приблизилась к состоянию, описанному у него как общество «последних» людей. В отказе от риска, в стремлении к комфорту и безопасности по меньшей мере одна великая держава – Франция – полностью утратила способность «погибать, но не сдаваться». В Германии «инстинкты жизни» оказались сильнее, и тем не менее именно там вырос философ (кстати, восторженный поклонник Ницше), который нанес по философии жизни смертельный удар.

Он, Хайдеггер, поставил ощущение конца человеческого существования (как следствие, и все прочие экзистенциальные переживания) в центр своей антропологии и онтологии. Мгновения, когда «душа чует смерть», превратились у него из симптома ослабления жизни в проблески истины. Он указал – впервые! – на присущую людям естественную иллюзию бессмертия, охарактеризовав бытие человека без ощущения конца как неподлинное. По Хайдеггеру, как раз в моменты ужаса или глубокой тоски, когда сущее уходит из-под ног и открывается Ничто, существование становится подлинным. А чтобы обрести понимание бытия (и избыть смертный страх), надо решиться, – решиться заглянуть туда, откуда страх исходит, в Ничто. Таким образом, и «сильный человек» Ницше, и нормальный, здоровый человек философии жизни вообще попадает у Хайдеггера в число тех, кому не хватает решимости, а это – аналог ницшеанской категории «слабых». Недостаток решимости выявляет усиленная озабоченность настоящим в безотчетном бегстве от ощущения смерти и – как следствие – прозябание в повседневности, отсутствие свободы и ответственности.

Успех выступления Хайдеггера, конечно же, свидетельствует о далеко зашедшем процессе экзистенциального становления в 20-х годах ХХ века. Была высказана концепция, которая носилась в воздухе после того, как Гуссерль сформулировал понятия естественной установки и выхода из нее. Философское сообщество уже приближалось к истолкованию всё более полного восприятия человеком собственного существования в качестве выхода из мира вещей и физических процессов, – мира, где каждый, как все, и умирают другие, мира, обусловленного биологически предопределенной установкой сознания. Хайдеггер сделал всего лишь последний шаг.

Так сложились наконец условия для описания и исследования экзистенциальных переживаний (прежде всего, конечно, привлекавшего к себе наиболее пристальное внимание ощущения бессмысленности жизни). Как следствие, стал открываться Достоевский – весь, а в первую очередь его «Приговор». И сразу распространилось по странам Запада идейное движение во главе с интеллигентами левой политической ориентации со своеобразными атеистическими убеждениями. Место традиционного опровержения бытия Бога в рамках естественнонаучного миропонимания у них занимало отрицание всякого смысла в существовании мира, в истории общества и в жизни человека. Типичные представители этих атеистов-экзистенциалистов – Сартр и Камю.

Здесь стоит отметить одно малоизвестное обстоятельство. Неспособность публики понять «Приговор» вызвала у Достоевского глубокое потрясение, потому что этот текст содержит совершенно прозрачный, недвусмысленный намек на главную идею всего его творчества, начиная с романа «Преступление и наказание». Коль скоро читатели намека не поняли, напрашивался вывод: весь труд минувших десяти лет был напрасен, содержание написанных книг воспринимается либо поверхностно, либо ложно. Именно в этот момент возник замысел доказательства, художественного доказательства главной идеи – замысел последнего романа, «Братья Карамазовы».

Осуществить не удалось, помешала смерть. Написана лишь первая часть доказательства. Но в ней мы имеем впечатляющее указание на близость Достоевского к решению поставленной задачи – предвидение атеизма-экзистенциализма. Действительно, кто такой Иван Карамазов? Во-первых, в нем легко узнается воображаемый автор «Приговора»: он явно приговорил себя к смерти несколько лет назад по причине той несовместимой с человеческим достоинством бессмысленности жизни17. А во-вторых, как ни странно, он – мыслитель типа Сартра и Камю, причем опять же не по мнению кого-то, а по свидетельству самого Достоевского, хотя и оставленному нам не в романе, а в одном из писем18. Для того чтобы убедиться окончательно, достаточно почитать атеистов-экзистенциалистов. Очень многие из них, подобно Карамазову, бытие Бога по меньшей мере не отрицают, а утверждение об абсурдности жизни, об отсутствии каких бы то ни было моральных ценностей без Бога повторяют все19.

Почему названное предвидение Достоевского важно для понимания идейной ситуации ХХ века?

Потому что никто из атеистов-экзистенциалистов полного ощущения бессмысленности жизни описать не смог. Да, они все безоговорочно признали жизнь лишенной смысла без Бога. Им оставалось сделать один-единственный шаг – признать бессилие человека в этой ситуации придать жизни смысл. И вот это никому не удалось сделать, хотя, в отличие от Достоевского, они уже располагали для описания экзистенциальных переживаний адекватным средством – феноменологией. Не хватило того, что Хайдеггер назвал решимостью.

Дабы ясно видеть это, следует начать с самого Хайдеггера. Можно ли в нем предполагать существование, которое описано им как подлинное, есть ли основания считать его – в противоположность массе – не бегущим от ощущения смерти, а решившимся на страх и в сей решимости идущим навстречу концу?

Ответ один: нет. Полное и устойчивое осознание конечности собственного существования неотделимо от сознания отсутствия каких бы то ни было ценностей (их «выключения», по выражению Гуссерля). Как следствие, теряет смысл любая идеология. А Хайдеггер не только принял типичную, агрессивную, нацеленную на радикальное преобразование мира идеологию, нет, он принял ее в полном объеме, разделив присущую «озабоченной» массе ксенофобскую «болтовню» (антисемитизм) и тем с особой убедительностью высветил неподлинность своего существования.

То же самое приходится сказать о Сартре: он не обладал решимостью жить с ощущением смерти. На то отчетливо указывает приверженность идеологии (еще более агрессивной, чем нацизм), а равно и взятая на себя роль идеолога озабоченной утолением разрушительных влечений массы («новых левых»). Утрату веры в возможность рационального преобразования мира и, стало быть, позицию отказа от идеологий обнаруживает только Камю. В строгом соответствии с этой позицией он не считал себя ни философом, ни атеистом, – точно так же как Иван Карамазов, нельзя не отметить.

И близость с героем Достоевского много более глубока, чем может казаться на первый взгляд. Важно учитывать: у обоих отказ от идеологии имеет одну подоплеку. Карамазов не допускал возможности построения всеобщего счастья на чьей-то крови (даже муки одного ребенка он видел морально недопустимой ценой). Камю говорил о том же, полагая высшим воплощением абсурда попытки усовершенствовать общество на путях насилия. Они, таким образом, оба обладали повышенной способностью к состраданию. А это – признак людей, не забывающих про смерть.

Другой признак – вопрос о самоубийстве по причине бессмысленности жизни. Иван Карамазов (как и воображаемый автор «Приговора») увидел в самоубийстве единственную возможность сохранить человеческое достоинство, не смириться с ситуацией, в которой он не более чем животное. Но противоречила возможности, кроме животных влечений, любовь к жизни. Камю пережил ту же коллизию. И, заколебавшись в решении «уйти», осознал необходимость искать альтернативу: «Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема – проблема самоубийства. Решить стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии».


к  оглавлению                                                                                     читать  дальше



16.   Стоит обратить внимание на то, что тщетность чувствовал уже сам Ницше. Проповедуя могущество жизни, истолковывая сознание конечности собственного существования в качестве проявления упадка, симптома болезни, он, однако же, никак не мог от этого сознания уйти. Оно продолжало напоминать о себе мучительными приступами. В безотчетном поиске утешения он в августе 1881 года вышел на идею вечного возвращения. И настолько был рад находке, что счел ее своим открытием, не узнал проповеданный еще стоиками вариант сохранения естественной иллюзии бессмертия. Поскольку идея противоречила тезису о самоутверждении жизни на пути к сверхчеловечеству, Ницше не сразу решился ее высказать. Она прозвучала во второй части романа «Так говорил Заратустра», будучи истолкована как истина, составляющая бремя «сильного» человека. Таким образом, состоялась попытка выдать утешение за суровую истину. Очень похоже, что попытка и самому Ницше казалась неубедительной: впоследствии он о вечном возвращении в своих опубликованных работах почти не упоминал.

17.   Иван Карамазов сообщает о решении покончить с собой в гл. III и конце гл. V книги Pro и contra.

18.   В письме к К. Победоносцеву, опасаясь запрета на полную публикацию речей Карамазова, Достоевский постарался выдать их за обычные для второй половины XIX века рассуждения атеистов-социалистов, он писал: «научное и философское опровержение бытия Божия уже заброшено, им не занимаются вовсе теперешние деловые социалисты (как занимались во всё прошлое столетие и первую половину нынешнего). Зато отрицается изо всех сил создание Божие, мир Божий и смысл его» (ПСС. Л. 1972 – 1990. ХХХ, Кн. 1, С. 66). Слова эти не соответствовали действительности, они представляют собой прогноз идейной ситуации, прогноз, который оправдался полвека спустя. Вот цитата из Сартра: «Экзистенциализм – это не такой атеизм, который тратит все свои силы на то, чтобы доказать, что Бога не существует» (Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм. М., 1953. С. 29).

19.   Сартр даже объявил тезис Карамазова «исходным пунктом экзистенциализма» и подчеркнул: «В самом деле всё позволено, если Бога не существует» (Экзистенциализм – это гуманизм. С. 13).




Разработано LiveJournal.com