?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Когда  открывается …

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть














Когда  открывается  потребность  в  смысле?

   Исследуя ощущение бессмысленности жизни, необходимо отличать его от переживания отсутствия (пустоты) в ней всех ценностей, кроме одной – телесного удовольствия. Это – качественно разные состояния, потому что признание хоть какой-то ценности есть признание цели ее достижения, оно предполагает выполненным условие осмысленности жизни. Иначе говоря, пессимистические рассуждения типа сентенций Екклесиаста о суете всего, что было и будет, не должны вводить в заблуждение: они неизменно сводятся к указанию на действие, которое якобы все же достойно усилий, придает жизни смысл, – «есть, пить и веселиться»1.

Если названное различие учитывается, то при изучении ощущения бессмысленности жизни по литературным памятникам минувших времен нетрудно заметить, что оно сравнительно недавнее. В западной цивилизации ощущение бессмысленности никак не проявлялось вплоть до XIX века.

Первое философское сочинение, в котором оно отчетливо выражено, было издано в 1819 году («Мир как воля и представление» А. Шопенгауэра). Смутные выражения появились немногим ранее в художественной литературе – у поэтов романтического направления, известного под названием байронизм. И, хотя долгое время Шопенгауэра не читали, а популярность певцов «мировой скорби» ограничивал узкий круг культурной элиты, ощущение бессмысленности жизни заведомо становилось достоянием значительной части общества, потому что прямое следствие этого ощущения – депрессия, а депрессия принимала массовый характер. На то указывает демографическая статистика: около 1830 года во Франции начался исторически беспрецедентный рост уровня самоубийств, – рост, продолжавшийся до конца века, рост многократный и необратимый. Распространился на все страны западной цивилизации, а в ХХ веке – на весь мир.

Сознание бессмысленности жизни у Шопенгауэра не было полным, ибо отрицая все ценности жизни, он признавал в качестве общезначимой ценности, а значит, и достойной усилий цели некое блаженное состояние якобы вне жизни. Это состояние у него описано как инобытие индивидуальной воли и, по сути, представляет собой аналог буддистской нирваны.

Полное ощущение бессмысленности, то есть переживание отсутствия всех ценностей вообще, выражено значительно позже – уже в разгар разразившейся в Европе эпидемии самоубийств. Однако прежде чем перейти к его рассмотрению, необходимо ответить на вопрос: когда о бессмысленности жизни люди заговорили впервые? Это важно потому, что изначально, то есть задолго до XIX века, уже были известны тексты, указывающие на ощущение бессмысленности, и притом полное, в предшествующей цивилизации – в античной. Эти тексты, следы былых переживаний, не могли не влиять на сознание людей, живших сотни лет спустя.

Наиболее древние следы – евангельская притча «Богач безрассудный»2 и глава 15 Первого послания к Коринфянам. Поскольку притча восходит к устной традиции, первоисточником приходится счесть ее (с учетом, разумеется, специфики жанра: текст притчи излагает не идею, а выводящий на идею намек).

«У одного богатого человека был хороший урожай в поле», настолько хороший, что усматривалась возможность, сохранив его, ряд лет не трудится. И он, позаботившись о сохранении, сказал себе: «Душа!.. покойся, ешь, пей, веселись».

Это – легко узнаваемый пример решения, принятого в соответствии с той житейской мудростью, которую проповедовал, между прочим, Екклесиаст, – мудрости, известной издавна, с начала письменности, широко распространенной и де-факто, безусловно, всегда доминировавшей в языческом мире. Особенно отчетливо она прослеживается в культуре Двуречья, причем на всем протяжении ее истории – от шумерских пословиц и «Эпоса о Гильгамеше» до античной легенды о царе Сарданапале, оставившем потомкам надпись: «Ешь, пей, веселись, ибо всё остальное не стоит щелчка»3.

Суть этой мудрости: перед лицом смерти высшая (если не единственная) ценность – телесное удовольствие.

Ясно, кроме того, что расчет «богача» вполне разумен с позиции, разделяемой всеми людьми в обыденной жизни, – он отвечает здравому смыслу: почему бы человеку при случае не порадоваться? Однако! притча отрицает общепринятые мудрость и здравый смысл. В ней «богач» объявлен безумным, устами Бога ему указано: душа с тобою недолго, ее ты можешь лишиться (кончить существование) каждый миг; «кому же достанется то, что ты заготовил?»

По вопросу об идее, на которую намекает притча, мнения разделились задолго до XIX века. А между тем ответ один. Если человек по истине пребывает пред лицом смерти-конца (не забывает ее, ждет не когда-нибудь, а сейчас, «в сию ночь»), то даже удовольствия тела для него не значат ничего (не говоря уж о долге, чести, идеалах, о знании и власти), то есть нет никаких ценностей вообще, жизнь полностью лишена смысла.

Аутентичность толкования несомненна: так мыслил апостол Павел. Рассматривая человека в ситуации пред лицом смерти без надежд на воскресение (1 Кор. 15), он указывает, что с точки зрения общепринятых мудрости и здравого смысла («по рассуждению человеческому») «полезно» в этой ситуации только наслаждение: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!». Но вся «польза», разумеется, в том, что таким способом мы про смерть забываем и, значит, обманываем себя. Поэтому, если мы поистине пред ее лицом (не соблазняемся «рассуждением человеческим»), то видим: без перспективы воскресения у нас никаких ценностей нет.

Являются ли рассмотренные указания на ощущение бессмысленности жизни самыми древними?

Нет, но они сложились в самом древнем потоке такого рода указаний. Поток протекал в пределах античной цивилизации с начала III века до н. э., причем так же, как позднее в западной, – на фоне нарастающей эпидемии самоубийств. Первый философ, прославивший себя рассуждениями о бессмысленности жизни – Гегесий. Он учил, что счастье недостижимо даже на пути телесных наслаждений ввиду пресыщения и помех со стороны тела и души, а потому жить – значит либо обманывать себя надеждой, либо выбирать путь ухода от «боли» здесь и теперь, не исключая безболезненное самоубийство4.

После Гегесия наиболее популярной философией в античном мире постепенно становится наиболее продвинутая в апологии самоубийств – стоицизм. Стоики считали «уход из жизни» целесообразным не только в болезни, в старости и перед лицом угрозы бесчестья, но и в ситуации, когда счастье мнится недостижимым (мудрец-де запутался в хаосе жизни). Весьма многозначительный момент! – де-факто признавалось ощущение бессмысленности. Стоики не обращали внимания на Гигесия, продолжали утверждать разумность всего существующего, а значит, и наличие цели жизни, но – в качестве одного из средств ее достижения они называли самоубийство.

Эта позиция близка к позиции Шопенгауэра. Чтобы понять ее следует углубиться в описания полного ощущения бессмысленности.


к  оглавлению                                                                                     читать  дальше



1.   Ветхий Завет. Ек. 8 : 15.

2.   Новый Завет. Лк. 12 : 16 – 20.

3.   См. Клочков И.С. Духовная культура Вавилонии. Человек, судьба, время. М., 1983. С.147-152.

4.   Иными словами, жизнь «для разумного безразлична» (Диоген Лаэртский, II), он не видит никаких ценностей и, следовательно, смысла жить, живет, потому что родился, а хочет одного – избежать неприятностей. Эта идея (полная бессмысленность жизни) была настолько нова, что современники ее не понимали: Гегесию приписывали проповедь самоубийств. Эпикур писал в Письме к Менекею: «Если он говорит так по убеждению, то почему он не уходит из жизни? ведь если это им твёрдо решено, то это в его власти. Если же он говорит это в насмешку, то это глупо, потому что предмет совсем для этого не подходит».




Разработано LiveJournal.com