?

Log in

No account? Create an account

Никодим

    Пожалуй, самая нетривиальная…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть









    Пожалуй, самая нетривиальная дихотомия класса «мы все» получается по признаку памяти смертной, то есть делением на подклассы верящих и не верящих в свою смерть. Для понимания надо только уточнить: память смертная – это не знание, а очевидность. Как ни странно, знания слишком мало. Все знают, что умрут, но очень немногие в свою смерть верят. Большинство пребывает в забытьи или, по крайней мере, к нему устремлено.

Названная дихотомия ничуть не менее четкая, чем деление по признаку пола, однако она диаметрально противоположна в плане личного выбора. Пол задан генетически – раз и навсегда, а отношение к смерти раз и навсегда каждый выбирает сам. И нет в жизни выбора, определяющего душевное состояние человека и его жизненный путь в большей мере, чем этот.

Выбрав забытье, мы выбираем бегство от ужаса, который внушает сознание конечности своего существования. А это неразумно. Неразумно по ряду причин, простейшая из которых в том, что убежать невозможно. Как свидетельствует опыт, вытеснить страх из сознания не значит его уничтожить – он продолжает действовать, становясь безмерно опаснее. Все неврозы, включая депрессию и фобии, восходят в своем происхождении к этому вытесняемому из сознания страху смерти. А они, в свою очередь, – фактор травматизма, суицидальных попыток, развития сердечно-сосудистых и раковых заболеваний.

Характерная деталь: когда понимание названой дихотомии не достигается, это происходит в полном соответствии с ней же, ибо человек, выбравший забытье, своего выбора, конечно, не сознает. Ему на протяжении длительных периодов времени кажется даже, что, в отличие от некоторых «слабаков», он смерти не боится. В связи с этим представляет интерес вопрос: есть ли признак, который сразу, без специального культурологического исследования, указывает на присутствие в обществе «аномального», живущего с памятью смертной меньшинства?

Да, такой признак есть. В современном обществе – это причастность массовой культуры к лирике, выражающей трагическое переживание смерти (под лирикой имеются в виду прежде всего песни).



В минувшие века, когда место звукозаписей, передаваемых по каналам электронной связи, занимала хоровая самодеятельность, признаком присутствия меньшинства, верящего в смерть, служила популярность церковных, точнее похоронных песнопений. Сейчас это может казаться невероятным, но в России, например, вплоть до утверждения коммунистического режима люди собирались вечерами для такого пения. В секуляризованном обществе, роль Церкви, а значит, и церковной музыки сравнительно невелика, потому и признак изменился. Но было бы ошибкой полагать, что людей живущих с памятью смертной стало меньше везде.

Они почти перевелись здесь, на российском пространстве. На то отчетливо указывает полная непричастность массовой культуры к трагическому переживанию смерти. Но в странах Запада существенно иная картина, и, чтобы заметить это не нужно даже никуда выезжать. Достаточно внимательно рассмотреть давно известную информацию о песнях наиболее близкого к нам из трех крупнейших европейских народов – немцев.

Первое, что по контрасту бросается в глаза в текстах немецких песен можно приблизительно охарактеризовать как лиричность либо субъективизм. Именно по контрасту, потому что эти особенности, присущие поэзии вообще, в Германии выражены несравненно более отчетливо. Изучение творчества популярных немецких поэтов приводит к выводу, что еще в середине XIX ими сочинялись песни, которые нельзя адекватно понять в естественной установке сознания.

Убедительный пример – национальный гимн. В Эрэфии, наверное, всем известен перевод на русский двух его первых строк: «Германия, Германия превыше всего,/ Превыше всего в мире». Перевод этот точен, и тем не менее смысл, который принято вкладывать в него с советских времен имеет, мягко говоря, очень мало общего с подлинным смыслом. Совок меряет на свой аршин – по аналогии с гимном «Славься, Отечество…», он воображает, что здесь то же самое, но выраженное более откровенно, спесиво: Германия превосходит все страны мира, – она славнее, важнее, достойнее.

Между тем немец воспринимает эти слова в рефлексивной установке: он не видит перед собой мир, в коем размещаются разные страны, – он переживает свое собственное существование. Соответственно, слово «Германия» для него обозначает духовную ценность, превосходящую все его личные ценности, включая семейное благополучие, здоровье и даже жизнь. Общий смысл, порождаемый строками гимна можно сформулировать так: «Я умру, а объединение всех немцев (Германия) будет жить вечно».

При желании убедиться в правоте этой оценки полезно обратить внимание на факт: «Песнь немцев», в отличие от гимна СССР, можно петь соло – как лирическую песню. В yutube есть запись такого исполнения, и каждому, кто привык верить мифу о «спесивых фрицах», стоит ее просмотреть.



Для того же, чтобы отпали всякие сомнения, надо изучать первоисточники, хотя бы в русском переводе. Весьма просветляющее занятие! Не случайно немцами были Гуссерль и Хайдеггер. В самой ментальности немцев усматривается близость к рефлексивной (феноменологической) установке. Феноменология, которая на российском пространстве, как правило, недоступна даже высокообразованным людям, включая и большинство из тех, кто имеет философское образование, в Германии – одно из оснований культуры. В ее русле развиваются не только литературоведение, психология и социология, но даже экономика, а ряд ее ключевых понятий (прежде всего Dasein и «жизненный мир») уже вошли в обыденный язык.

С учетом этого фундаментального обстоятельства неотделимость массовой культуры от лирики, выражающей трагическое переживание смерти, очевидна... Однако, как уже было сказано, чтобы просто заметить это, не нужно углубляться в философию – достаточно внимательно присмотреться к общеизвестным в Эрэфии немецким песням.

Таких песен всего две: уже рассмотренный гимн и шлягер времен Второй мировой войны «Лили Марлен».

Так вот, советскому слушателю знаменитый шлягер представляется в одном ряду с обычными лирическими песнями типа «Катюши» или первой версии «Синего платочка». Но это ошибка. Песенок с текстами о разлуке влюбленных всегда было много, они – банальность и не имеют прямого отношения к войне. А между тем «Лили Марлен», едва появившись в 1941 году, попала под запрет министерства пропаганды (!) и – несмотря на запрет – сразу стала самой популярной песней в немецкой армии. Более того, перехваченная по радио, она очень скоро оказалась востребована противником – английскими и американскими солдатами. Почему?

Да потому, что «Лили Марлен» – военная песня, военная применительно к ментальности современной западной (христианской) цивилизации: она являет собой переживание смерти в трагическом ключе. Где-то в перерыве между боями солдат, вспоминая о встречах с любимой женщиной, сознает, что встретиться вновь, скорей всего, увы, не удастся. И вот, понимая, что стоять насмерть – его солдатский долг, он не называет вещи своими именами, а выражает горестное сознание с легкой беспечностью – чарующе грустной аллюзией:

Aus dem stillen Raume,
Aus der Erde Grund
Hebt mich wie im Traume
Dein verbliebter Mund.

Из тишины,
С земного дна
Меня поднимут как во сне
Твои влюбленные уста.

Аллюзия безупречна: в христианской стране каждый узнает аналогию с воскресением, – ну а своей непристойностью она подчеркивает трагизм, придавая переживанию особый шарм.

Для полноты картины остается лишь подчеркнуть случайность примера. «Лили Марлен» далеко не самый яркий вариант переживания трагизма смерти в популярной немецкой песне, но его достаточно, чтобы уяснить суть. Тем более что музыка хороша. Она, пожалуй, красноречивей всяких слов.




Разработано LiveJournal.com