?

Log in

No account? Create an account

Никодим

(тема смерти в вокальной музыке)…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть


(тема смерти в вокальной музыке)

     В истории любой культуры тема смерти раскрывается первоначально в эпическом ключе, затем в мелодраматическом (жалостливом) и только в конце – у самой вершины – в трагическом. И, естественно, до трагического восприятия смерти не каждая культура доживала в минувшие времена. В частности, не дожила русская. Убедиться в этом всего легче, обратившись к вокальной музыке у того рубежа, который стал для России роковым (катастрофа 1917 – 1922 годов).

Как в любой христианской стране, тема смерти была одной из главных в русских песнях, однако, как правило (в фольклоре без исключения), она раскрывалась в мелодраматическом ключе. Жалостливая песня – особенность русского быта, которая с начала XIX века бросалась в глаза иностранцам. Типичные ее образцы на тему смерти, своего рода классика, широко известны доселе: «Степь да степь кругом», «Раскинулось море широко».

И что характерно, не было ни одной популярной песни, раскрывающей трагедию смерти на войне, где, казалось бы, трагедия наиболее близка к правде жизни. Везде живописуются лишь конкретные эпизоды гибели воинов в силу каких-то несчастных обстоятельств, нередко звучат их чувствительные слова «на прощанье», скорбь и намеки (а иногда и призывы) отомстить врагам. Кстати, есть яркий пример песни, целиком посвященной плачу и призыву к мести – «На сопках Маньчжурии».

В советской культуре (антихристианской по своей сути) тема смерти, естественно, с самого начала стала табуироваться и, как следствие, исчезать из массовых песен. Традиция не могла, конечно, оборваться мгновенно, однако в том, что она продолжилась только по инерции не приходится сомневаться, ибо все новые песни такого рода были ремейками, причем обычно в варианте самой примитивной переделки – музыка чуть обрабатывалась, слова идеологически корректировались. Именно так в раннем эсэсэре появились две наиболее известные советские песни о смерти на войне – «Там вдали за рекой» и «Орленок». Обе на основе казацких песен с весьма избитыми мелодиями. И – стоит отметить: в обоих песнях (особенно в «Орленке») с годами тема смерти приобретала эпическое звучание, потому что иначе раскрывать эту тему стало уже не принято.

Что же до трагических картин, то в советских песнях их уже не могло быть вообще. И дело даже не в тотальной цензуре, а в том, что трагическое восприятие жизни (не говоря уж о смерти) самим коллективным сознанием воспринималось как нечто чуждое, пугающее и растлевающее (несовместимое с идеалами коммунизма). Об этом можно много говорить, но я ограничусь одним примером, который, на мой взгляд, позволяет исчерпать тему сразу и до конца.

В самом начале советско-германской войны кремлевский поэт К. Симонов, сидя на одной уютной подмосковной даче и терзаясь – в предвидении длительной военной командировки – опасениями за устойчивость отношений с любовницей, изложил ей в письме возвышенную идею: ты спасаешь меня от гибели своею верностью в ожидании. Стихи были озаглавлены призывом «Жди меня» и заканчивались словами: «Как я выжил, будем знать /Только мы с тобой – /Просто ты умела ждать, /Как никто другой». А через полгода они были опубликованы в «Правде»… Поэт сообразил: эти стихи могут очень прозвучать на фоне исчезновения в горниле войны великого множества советских солдат.

Он не ошибся. Стихи прибрели невероятную популярность: они использовались в качестве заклинания. Власть же, ощутив эффект, тотчас позаботилась и о создании песни, да еще и кинофильма с ее исполнением. Симонов снискал внимание Вождя и славу, – славу, в лучах которой купался до конца своих дней: он – автор стихотворения «Жди меня»! Так сама собой сложилась ситуация, которая любым обществом достаточно высокой культуры не могла бы восприниматься иначе как трагическая. Миллионы женщин – большинство! – не дождались своих мужчин с войны. Миллионы доживали в одиночестве, умирали от горя. А человек, бросивший им обвинение: «не умели ждать», пользуется всеобщим почетом.

В эсэсэре, однако, трагедия не ощущалась: ни один совок, разумеется, даже и не уловил в происходящем попрания человеческого достоинства, – не говоря уж о том, чтобы бросить вызов судьбе, восстать против надругательства над высшими ценностями. Отсутствовали оные ценности в сознании, отсутствовали начисто. Солдат гнали в атаки заградотрядами, заваливая противника трупами, солдатами разминировали чужие минные поля, зачастую и хоронить не считали нужным. А уцелевших без ног без рук запирали на дальних поселениях, дабы не побирались на улицах, не омрачали «радостную жизнь советских людей», не создавали своим видом ложного впечатления о «нашей социалистической действительности».

Это совсем иная картина в сравнении с той Россией, что осталась там, за роковым рубежом. Там, кстати, русский поэт Николай Гумилев написал «Жди меня, я не вернусь», стихи, которые послужили для совка Симонова толчком – в противоположном направлении. Но и Россия, как уже было сказано, отставала в своем развитии. Искать лучшие образцы песен, раскрывающих тему смерти во всей ее глубине, доступной сознанию (и, значит, в трагическом ключе), естественно на Западе.

Мне большинство из них, к сожалению, неизвестно. Сужу по отдельным примерам, которые, однако же, более чем красноречивы, даже если ограничиваться наиболее простой, массовой музыкой. Один из таких примеров – немецкая солдатская песня «Ich hatte einen Kameraden», написанная еще в первой половине XIX века, но исполняемая до сих пор (и даже не только в Германии, а во многих других странах). В ней повествуется не о каком-то конкретном эпизоде или герое, а о человеческой судьбе на войне. В бою рядом со мной погибает друг – такой же, как и я, солдат, – человек, рядом с которым я плечом к плечу прошел множество дорог. Умирая, он протягивает мне руку в желании проститься, а я не могу ему ответить, ибо бой продолжается, отвлекаться невозможно. И вот, сознавая это, я не смиряюсь – не смиряюсь в душе с бесчеловечной необходимостью: я не смиряюсь с самой смертью. Предельно точный перевод двух главных строк в последнем куплете: «Не могу пожать тебе руку [сейчас], пребудь  в  жизни  вечной».

Песня гениальная – дать ее точный рифмованный перевод заведомо нельзя. Можно лишь составить текст, передающий смысл и сохраняющий структуру стиха. Лучший из известных мне переводов принадлежит поэту В. Жуковскому. Но, увы, он слишком уж приблизителен – и текстуально, и по смыслу: весь трагизм стерт – его место заняла обыкновенная русская жалость. Поэтому даю собственный перевод, без всякой претензии на литературное качество, лишь бы сохранить структуру стиха, а главное – смысл (чтоб текст ложился на музыку, и было понятно, о чем на самом деле поется в видеозаписях на немецком языке). Вкупе с переводом размещаю две видеозаписи. Первая сосредотачивает внимание на музыке, а на второй – вся песня с видиорядом о войне и гибели боевого друга (кстати, именно боевого друга, соратника, – немецкое «Kamerad» бесконечно далеко от современного русского «товарищ»).





Я имел боевого друга,
Он ближе был, чем брат...
Барабан забил тревогу,
Со мной шагал он в ногу,
Держа тот ж темп и ряд,
Держа тот ж темп и ряд.

Летит навстречу пуля.
Ко мне или в тебя?
Его она сражает,
У ног моих бросает,
Как часть с`маго меня,
Как часть с`маго меня.

Он руку ко мне тянет,
А я – досылаю заряд.
Не судьба проститься, конечно,
Ты жди меня в жизни вечной,
Мой славный друг и брат,
Мой славный друг и брат.






Разработано LiveJournal.com