?

Log in

No account? Create an account

Никодим

  Пожар: тут ужас и всё же как бы…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть






pozhar

 

Пожар: тут ужас и всё же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного огня, производят в зрителе некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и семейного титулярного советника...

Достоевский, Бесы, 3, 2, 4.

     В записных книжках Достоевского первый план романа «Бесы» датирован 16-м февраля (по нов. ст. это 28-е). Видимо, именно в конце февраля 1870 года, работа над романом и началась. Достоевский жил в Дрездене, регулярно читал русские газеты и по ним еще с декабря следил за расследованием в Москве убийства слушателя Земледельческой академии Ивана Иванова. К февралю было уже точно установлено, что организовал убийство главарь террористической группы социалист Сергей Нечаев, и выяснились все важнейшие подробности. Террористы коллективно и с особой жестокостью убили своего же товарища. Убили по возбужденному главарем подозрению в намерении на них «донести». Особая жестокость была, быть может, продиктована принципом устрашения предателей, а коллективный вариант расправы – уж наверняка расчетом Нечаева повязать товарищей кровью (чтоб не разбежались до начала «борьбы»).

Получив необходимые сведения, Достоевский целиком отдался представившейся возможности разоблачения. Зверское убийство впятером одного человека (кулаками, камнями, шарфом на горле), – человека, не причинившего никому из убийц никакого зла, настолько отчетливо высветило подлинную роль в деятельности группы Нечаева «идеи», что писатель счел своим долгом воспользоваться случаем. Он уже давно чутьем гениального художника угадывал, что так называемые политические убийства совершаются самым естественным образом, то бишь в силу того же звериного инстинкта, который спокон веков обуславливает все акты агрессии. Идея «спасения человечества», социализм – только средство инстинкт рационализировать, придать ему смысл, и, как следствие, – высвободить, получить удовлетворение.
     Иными словами, проблема людей, уходящих в террористическое подполье много проще, чем принято думать: в цивилизованном обществе утолять влечение к насилию и убийству, не теряя в своих глазах и глазах окружающих человеческого достоинства, просто так, без идеологии невозможно.

Разумеется, мысль о том, что в человеке кроется зверь, и социализм открывает путь вовсе не в «прекрасный новый мир» – а к сокрытому завесой лжи торжеству этого зверя, должна была быть встречена «прогрессивной общественностью» в штыки. Писатель понимал это и психологически готовился к своему собственному «разоблачению» – в качестве «мракобеса и ретрограда». Но тем более усилий прилагалось в работе – ни один другой роман не писался Достоевским так долго, не потребовал такого напряжения, не прошел через такое число переделок.

Впрочем, успеху много поспособствовала политическая обстановка. В 1871 году, в разгар работы над романом, в Париже состоялся первый опыт социалистической революции, в Петербурге – судебный процесс по делу террористической организации Нечаева. Оба события сполна подтвердили опасения Достоевского. Сполна, ибо аналогичные опасения охватили тогда всю Европу. Свидетельством тому реакция на обнаруженные и в Петербурге, и в Париже следы тайной подрывной работы международного объединения социалистов. Интернационал оказался в изоляции как организатор террора. Под давлением общественного мнения он исчез с политической сцены в течение полутора лет. Одним из проявлений всеобщего возмущения явилось решение выдать Нечаева России в качестве уголовного преступника.

24 мая 1871

Особенно весомую роль в таком исходе сыграла одна случайная находка, подарок судьбы. В руки московских следователей по делу об убийстве Иванова попала инструкция к борьбе за «разумное» переустройство общества (на социалистических началах, значит). Называлась она «Катехизис революционера» и в идейном плане не представляла собой ничего нового. Всего лишь развитие тезиса об условности морали, – тезиса известного уже давно в классической формулировке «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса: «Законы, мораль, религия – … не более как буржуазные предрассудки, за которыми скрываются буржуазные интересы».

Однако это была бомба в плане возбуждения нравственного негодования. Дело в том, что автор «Катехизиса» развил тезис применительно к задаче разложения общества и разрушения государства на уровне межличностных отношений, вследствие чего «Катехизис» представлял собой не что иное, как набор правил аморального поведения. То есть дело совершенно неслыханное. Причем, поскольку инструкция предназначалась для рядовых членов подпольных кружков (лиц из патриархальной среды, воспитанных в безотчетном уважении к морали и малообразованных) правила были весьма и весьма детализированы. В результате – чтение инструкции человеком со стороны производило ошеломляющее впечатление: революционер рисовался во всей красе – отпетым негодяем.

Русские социалисты очень быстро осознали опасность. Уже в мае эмиссар петербургского подполья – Герман Лопатин – появился в Европе с намерением дезавуировать Нечаева. Он настойчиво внушал лидерам Интернационала, что будто бы Нечаев ни с кем не связан и никого не представляет, что он, мол, опасный авантюрист, и от него крайне важно немедленно отмежеваться. Поскольку Марксу образ опасного авантюриста пришелся весьма кстати – для борьбы со своим конкурентом Бакуниным, Лопатин легко достиг поставленной цели. Так (в порядке подготовки к процессу нечаевцев) было положено начало нужной «спасителям человечества» версии биографии их провалившегося товарища, той версии, которая в СССР стала хрестоматийной и принимается на веру в РФ по сию пору.

Правда, тогда еще не хватало ряда деталей. И, в частности, Лопатин, конечно, никак не мог себе позволить утверждать, что будто бы Нечаев – автор «Катехизиса революционера». На сочинение такого текста Нечаев был заведомо не способен. Не с его головой и не его пером упражняться в тонком искусстве проповеди аморализма. Автором, скорее всего, был учитель Нечаева, известный теоретик и подпольный авторитет Петр Ткачев, тем более что именно он командировал Нечаева за границу. И, судя по всему, одной из целей командировки было как раз изготовление небольшого тиража миниатюрных и зашифрованных книжечек «Катехизиса».

Попытка отмежеваться от убийства Иванова, от издания за границей правил аморального поведения и от организатора обоих этих акций диктовалась, естественно, желанием не более чем смягчить удар – парировать его было невозможно. Какой там авантюрист-одиночка! Уже одного факта, что Нечаева учил Ткачев, достаточно, чтобы всё встало на свои места. Ведь о Ткачеве с уважением, как о первом русском марксисте, писали Маркс и Энгельс, а в его сочинениях рассуждения о необходимости отказа от всех моральных ограничений на насилие в борьбе за переустройство общества – это идейная ось. Между прочим, он предлагал с целью утверждения результатов победившей революции «истребить всё население России старше 25-летнего возраста», остальных же – «подвергнуть перевоспитанию для изменения самой природы человека».
     С ХХ века наиболее отчетливо на подлинную роль Нечаева указывает факт признания его «своим» со стороны товарища Ленина. Отец-основатель советского государства отзывался о деятельности убийцы Иванова с восхищением, вынашивал план официального прославления, называл титаном, – «титаном революции».

Кстати, стоит отметить, что превознося Нечаева, Ленин вынужден был отмечать мощь удара по революции со стороны Достоевского. По воспоминаниям одного приближенного к вождю лица, он нередко с негодованием заявлял: «какой ловкий трюк проделали реакционеры с Нечаевым с легкой руки Достоевского и его омерзительного, но гениального романа «Бесы», когда даже революционная среда стала относится отрицательно к Нечаеву…»*

Дело было, конечно, не в ловкости «реакционеров». Годы работы писателя над романом «Бесы» – это уникальное в европейской истории мгновенье, момент истины. Волею судьбы как раз тогда разыгрывалось саморазоблачение воинствующего социализма в качестве религии разрушения и убийства, ибо преступления «коммунаров» раскрыли Европе глаза, заставили узреть угрозу гибели цивилизации, объединиться в едином охранительном порыве. Выступив в роли истолкователя этого саморазоблачения (очень скоро забытого), Достоевский, во-первых, сохранил его на века, зафиксировал для потомков, а главное – углубил, довел до вывода о подлинном мотиве деятельности всех революционеров-социалистов. Он показал в своем бессмертном романе, что вовсе не высокой целью, которая оправдывает (или не оправдывает) средства, руководствуются «спасители человечества», что в действительности-то цель у них всего лишь придает видимость смысла низменной, животной страсти, той самой, о которой безотчетно проговаривается автор «Катехизиса»:

«…чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в революционере холодною страстью революционного дела… Денно и нощно должна быть у него одна цель – беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть и погубить своими руками всё, что мешает ее достижению»**.

Подожженный коммунарами дворец Тюильри


* Бонч-Бруевич В. Д. Статья 1934 года в московском журнале «Тридцать дней». Цитируется по тексту деятеля российского социал-демократического движения Д. Шуба.

** Революционный катехизис. Он был опубликован в СССР еще в 1961 году в 18-м томе собрания сочинений Маркса и Энгельса Ф. В частности, приведенный здесь отрывок дан там на С. 416 и почти полностью (опущены – без отточия, разумеется – только слова «и даже самой чести»).




Разработано LiveJournal.com