?

Log in

No account? Create an account

Никодим

      В 70-е годы прошлого века…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть



Fantasy_

      В 70-е годы прошлого века была окончательно осознана неадекватность онтологии, допускающей какое бы то ни было усовершенствование реальности в ходе социальной истории, – перевод ее из «неразумного» состояния в «разумное». Именно это осознание высветило крах притязаний эпохи, отмеченной идеей рационального преобразования (ее разработкой и торжеством в умах). Именно тогда эпоха получила итоговое название – «модерн» и наступили новые времена.

Так вот, Достоевский – единственный мыслитель, предвидевший крах модерна за сто лет до того, как он состоялся, то есть еще в 70-е годы XIX века. Почти все его образованные современники полагали, что будущее человечества определено, однозначно задано идеалом либерализма и гуманности, что начавшийся на основе научно-технического прогресса рост благосостояния будет продолжаться неуклонно и с ускорением – до тех пор, пока не станет возможным осуществление мечты социализма. А Достоевский был убежден в неизбежности страшных потрясений, причем неизбежности уже в ближайшие десятилетия (при жизни «детей наших»)1. И лишь он один указывал, что неизбежны они по причине как раз ложности идеала либерализма и гуманности вкупе с расчетом на «науку», то есть в силу несостоятельности модернистского замысла.

В качестве иллюстрации названного уникального предвидения стоит процитировать строки из «Дневника писателя» за 1877 год (ноябрь, гл. III). Там замысел благополучно устроиться на земле путем «научного» усовершенствования общества (преобразования его к состоянию безошибочного, точно спроектированного механизма) охарактеризован как пустая мечта, а главное, мечта крайне опасная, открывающая путь реализации разрушительных влечений в человеке. Вот эти слова:

«... явились, наконец, с начала нынешнего столетия, попытки устроиться вне Бога и вне Христа. Не имея инстинкта пчелы или муравья, безошибочно и точно созидающих улей и муравейник, люди захотели создать нечто вроде человеческого безошибочного муравейника. Они отвергли происшедшую от Бога и откровением возвращенную формулу спасения его "Возлюби ближнего как самого себя" и заменили ее практическими выводами вроде: "Chaqun pour soi et Dieu pour tous", или научными аксиомами вроде "борьбы за существование". Не имея инстинкта животных, по которому те живут и устраивают жизнь свою безошибочно, люди гордо вознадеялись на науку, забыв, что для такого дела, как создать общество, наука еще все равно что в пеленках. Явились мечтания. Будущая Вавилонская башня стала идеалом и, с другой стороны, страхом всего человечества. Но за мечтателями явились вскоре уже другие учения, простые и понятные всем, вроде: "ограбить богатых, залить мир кровью, а там как-нибудь само собой все устроится"».

Не следует думать, будто Достоевский полагал, что «наука» в принципе пригодна «для такого дела, как создать общество». Нет, этому мнению противоречит множество его высказываний. Тут имеется в виду, что развитая, зрелая «наука» будет знать пределы своих возможностей. Что же касается «других учений, простых и понятных всем», то перед нами отчетливое указание на революционный социализм, коммунизм, будущий большевизм. Причем указание пророческое. Большевизм, каким бы азиатским он ни выглядел, имел возможность победить исключительно потому, что вырастал в лоне принятого европейского идеала либерализма и гуманности, был связан с ним генетически, не вызывал опасений. И победил на деле – нельзя не отметить! – как раз в результате авантюры, то бишь по формуле «а там как-нибудь всё устроится».

Весь мир насилья мы разрушим

Кардинально важно самое начало процитированного отрывка – оценка замысла благополучно устроиться на земле по «науке» в качестве последствия разрыва с христианством. Здесь нам сразу открывается масштаб размышлений Достоевского. Он не просто видел ложность идеи рационального преобразования реальности (идеи модерна), а понимал ее исток и роль в общем историческом процессе. С того момента, как семя христианства упало на «добрую землю», прекратилось языческое безвременье – человечество двинулось вперед и выше, к неведомой вершине. Однако – после полутора тысяч лет восприятия новой идеи (противоестественной, сверхчеловеческой), еще прежде чем природа была сколько-нибудь существенно преодолена, сформировалась – как раз на почве этого восприятия (постижения христианства) – иллюзия могущества разума, перспективы рационального преобразования, социализма. Она овладевает умами и толкает назад – к язычеству, к варварству. На наших глазах идет предсказанное в Новом Завете «отступление».

Социализм, констатировал Достоевский, замещает святое место, он воображает своей задачей разрешение судеб человечества, но «уже не по Христу, а вне Бога и вне Христа». В этом смысле он должен был зародиться в Европе «взамен упадшего христианского в ней начала»2. Однако неизбежность его зарождения обусловлена еще и «разрушительными инстинктами, которые, увы! таятся во всякой душе»3, а потому воцарение социализма будет сопровождаться великими потрясениями и чудовищными преступлениями. Это – самое страшное. Идея спасения человечества вне Христа – неслыханный доселе соблазн, ибо служит невероятно мощным средством рационализации низменных влечений, позволяет каждому считаться «не мерзавцем, делая явную и бесспорную мерзость»4.

В такой ситуации торжество коммунистов должно наступить непременно. Но оно «будет самою крайнею точкою удаления от Царства Небесного»5, – записал Достоевский для себя в 1874 году.

А через пять лет в своем наиболее полном наброске общей картины исторического процесса (в Легенде о Великом Инквизиторе) он предсказал следующий этап – крах строительства новой Вавилонской башни, – крах коммунизма и, как следствие краха, полное саморазоблачение: измученные «строители» приползают к ногам гонимых дотоле иерархов с предложениями о возвращении ко Христу (и с намерением продолжать «строительство»). Провозвестник столь беспрецедентного лицемерия – Великий Инквизитор – изображен в качестве тайного жреца религии, призванной «вести людей… к смерти и разрушению и притом обманывать их всю дорогу, чтобы они как-нибудь не заметили, куда их ведут»6. И этот последний акт обмана – попытка продолжить строительство Вавилонской башни от имени Христа – рассматривается в эсхатологическом плане: исход замысла Инквизитора проектируется на картину финальной битвы добра и зла, предсказанной в Откровении Иоанна.

Понятно, что современникам Достоевского его историософия представлялась реакционной. Интеллектуальный авангард ориентировался на «научный» подход; в наибольшей мере умам импонировал марксизм – попытка овладеть миром человеческой истории в том же смысле, в каком естественные науки, по общему тогдашнему убеждению, позволяли овладеть природой. Но это дело прошлое: важнее всего результат. С конца ХХ века трудно не обратить внимание, что Достоевский оказался прав в большей мере, чем Маркс, что как раз его, а не «научное» видение будущего имеет, осторожно выражаясь, ряд точек совпадения с реальным ходом событий.


1.  Наиболее отчетливое из его предсказаний такого рода: «Мир спасется уже после посещения его злым духом... А злой дух близко: наши дети, может быть узрят его...» (ПСС в 30 томах, 21, 201 - 204).
2.  «Дневник писателя», 1877 год, февраль, гл. III.
3.  «Бесы», часть 3, гл. 2, раздел IV.
4.  «Дневник писателя», 1873 год, гл. XVI (глава называется «Одна из современных фальшей» и представляет собой раскрытие замысла «Бесов»: автор высвечивал подлинные мотивы деятельности революционеров-социалистов).
5.  Черновики к роману «Подросток». Причем на эту тему есть и одно уже вполне оправдавшееся предсказание: «Коммунизм наверно будет и восторжествует, но мигом провалится» (ПСС в 30 томах, 24, 111).
6.  «Братья Карамазовы», часть 2, книга 5, глава V.




Разработано LiveJournal.com