?

Log in

No account? Create an account

Никодим

1. Объективная трудность…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть











1

1. Объективная трудность

    Понятие «натуралистическая1 установка» (и, как следствие, феноменология вообще) для большинства читателей труднодоступно по причине несовершенства описания, а точнее – несоответствия его местным условиям. Принятое описание не содержат прямого указания на альтернативу. Не видя ее (и будучи не в силах вообразить), читатель не улавливает суть. Он или истолковывает текст в духе «субъективного идеализма», или приходит к мысли, что тема установки сознания второстепенная и представляет собой какаю-то схоластику, то есть речь идет о далеких от реальности терминологических тонкостях.

Причина неадекватности принятого в литературе описания в том, что оно основано на описании естественной установки, сложившемся у Гуссерля в 1913 году в «Идеях I» (§§27 – 30). Там Гуссерль обращается к читателям с другой культурой мышления, – к тем, для кого понятие «естественная установка» нуждается не более чем в уточнении. Его главная цель ввести понятие «редукция сознания», и идет он к ней путем последовательного описания a) естественной установки, b) «выключения» естественной установки, c) рефлексии, d) редукции. При таком изложении указать в (a) на альтернативу, значило бы допустить логическую ошибку, потому что она, альтернатива, открывается как результат рефлексии и редукции. Убедиться в том, что дело обстоит именно так, нетрудно. Достаточно обратиться ко 2-му тому «Логических исследований», где о естественной установке речь заходит впервые. Там описание ее неразрывно связано с указанием на искажающую эту установку рефлексию, причем во 2-м издании альтернативная установка так прямо и называется – «рефлективная».

Как же надо описать натуралистическую установку, чтобы обычный постсоветский читатель, то есть человек с сугубо «естественнонаучным» образованием имел возможность легко уловить суть?

Необходимо:
1. взять за основу высказанный Гуссерлем при описании исходной (естественной) установки сознания тезис: «…приходим к взаимопониманию с находящимися рядом людьми и совместно полагаем с ними объективную пространственно-временную действительность — в качестве сущего для всех нас здесь окружающего мира, которому и принадлежим мы все» («Идеи I», §29).
2. развить тезис, высветив связь исходной установки с принятым всеми на веру убеждением (предпосылкой) об отображения мира в сознании.

Иначе говоря, надо сразу указать: всем нам свойственно безотчетно верить в существование некоего «внешнего» мира, который является внешним именно в том смысле, что отражается в умах, в мышлении, сознании (подобно физическим телам в зеркале). Эта вера – своего рода настройка (установка) сознания, причем исходная, первобытная, естественная.
    А между тем, стоит нам «включить» рефлексию (обратить сознание на само себя), как названная вера (если мы действительно мыслим, а не повторяем догмы, внушенные советской школой) рушится. Ибо тут же становится ясно, что, сколь бы ни старался каждый из нас представить себе мир вне своего сознания, результат всё равно будет миром в сознании (выскочить из самого себя заведомо невозможно).

Видеть крах теории отражения мешает идея «субъективного идеализма», а точнее, страшилка солипсизма. Это – искусственное препятствие. У нас нет никаких оснований сомневаться в существовании мира, независимого от нашего сознания, но! – точно так же нет ровно никаких оснований считать, что мир тот отражен в нашем сознании, запечатлен в нем умозрительно либо в опыте наших органов чувств, в физическом опыте.

Теория отражения – при «включенной» рефлексии! – оказывается логически несостоятельной, и игнорировать вывод о несостоятельности нельзя, потому что доказательства этой теории в сфере физического опыта отсутствуют.

Альтернатива же теории отражения есть и – при «включенной» рефлексии – (вот, что самое главное!) никаких доказательств не требует:  она  аподиктически  очевидна.

Эта альтернатива – направленность сознания на предмет в смысле формирования в сознании понятия о предмете, или (что то же самое) в смысле данности предмета не в умозрении и в физическом опыте, а в опыте сознания. Наше знание о мире не отражение, не образ, а идеальная структура, построенная – в ходе взаимодействия с миром – самим сознанием (по собственным законам на основе своей собственной исходной информации). И, конечно же, эти законы и эта исходная информация едины для всех сознаний, то есть феноменология и так называемый «субъективный идеализм» совершенно разные вещи.

Итак, натуралистическая установка сознания – это его простейшая, исходная настройка (еще без рефлексии, без «обратной связи»). Изменяется она по мере возрастания роли рефлексии и, соответственно, раскрытия сознания (его возможностей) вплоть до достижения установки, раскрывающей сознание в полной мере. В ней, в частности, становится очевидной подлинная роль сознания в формировании знания.

С учетом такого уточнении термина «натуралистическая установка» становятся понятны все недоумения, возникающие у постсоветских читателей текстов по феноменологии. Те из них, кто знает историю философии, часто высказывают мнение, что будто бы Гуссерль не сказал ничего нового по сравнению с Кантом2. А ведь так и должно быть, когда сама возможность выхода из парадигмы отображения «внешнего» мира, не приходит человеку в голову, ибо как раз этот выход отличает Гуссерля. У Канта была собственная теория отражения, которая всего лишь исключала надежду получить картину мира самого по себе, вне сознания.

А вот типичные недоумения физика: «Сознание у детей возникает, а со смертью исчезает. Каким образом этот процесс описывается с точки зрения феноменологии?». Или: «Если предметы даны в сознании, то банальная ситуация наблюдения двумя людьми одного предмета оказывается парадоксальной, ибо в ней либо предмет должен удваиваться, либо сознания наблюдателей пересекаться».

Но! – сознание объективно, со стороны, не наблюдаемо, а предмет, данный в сознании, – это вовсе не физический предмет, на который сознание направлено, это переживаемый сознанием смысл. Чтобы не понимать этой простой вещи, надо слепо верить в теорию отражения, не видеть альтернативы данности сознания в физическом опыте. Как только человек усматривает альтернативу – направленность сознания на предмет (формирование смысла предмета в сознании) – недоумение начинает рассеиваться. И вот как раз это-то усмотрение называется «выключением» натуралистической установки.

2

2. Субъективная трудность

Сама по себе указанная модификация описания натуралистической установки никакой роли сыграть не может. Необходимо, чтобы читатель текстов Гуссерля либо их пересказов был психологически готов к новому, более чем странному для него бытию. Именно нежелание большинства мыслящих людей в РФ открыть дверь с надписью «эпохе» – главная причина, по которой на идейную ситуацию в ней до сих пор не влияет совершенный в ХХ веке Гуссерлем коперниканский переворот.

Критично здесь не то, что выводы трансцендентальной феноменологии странны, а то, что они пугающе странны. Именно это всего более отталкивает людей. В юности – где-то до 18 лет, каждый человек бессознательно принял некую натуралистическую философскую систему в качестве «здравого смысла». Она для него родная, в ней и только в ней жизнь понятна, а главное, внутренне осмыслена, ибо выработан навык гасить сознание своей смертности, вследствие чего будущее выступает как бесконечное продолжение. Что произойдет, если человека вдруг познакомят с логическими доводами, которые высвечивают наивность его философии?

Он воспротивится всеми силами души, то есть на самом эффективном уровне – на уровне эмоций: этого не может быть, потому что не может быть никогда! Разумеется, при наличии образования выказывать эмоциональные аргументы человек не станет – придаст им видимость рациональных. Как?.. Отождествит логику феноменологии и рефлексивное созерцание со «схоластикой», противопоставив им факты и физическую деятельность, «практику». То есть, проще говоря, зубами вцепится в натуралистическую установку, – откажется, сам того не сознавая, из нее выходить.

Именно это и наблюдается на постсоветском пространстве. В качестве «здравого смысла» в коллективное сознание советского общества было успешно внедрено естественнонаучное мировоззрение – в формате диамата, и за истекшую четверть века ничего, в сущности, не изменилось. Православизм, астрология, прочие «новации» в том же роде не в счет, потому что идейная ситуация в любой стране определяется не массой, а теми, кто способен и желает мыслить самостоятельно, – мыслящим меньшинством. Изменился формат мировоззрения, но основа его – натуралистическая установка сознания да теория отражения – сохраняются. Причем упорно, потому что доводы, разрушающие мировоззрение, сознательно игнорируются (сомневаться в этом невозможно, ведь объективных препятствий для изучения современной философии нет никаких).

Пребывая в натуралистической установке, человек ничего не знает о своей смерти. Он не рефлексирует – а потому убежден, что видит мир «сам по себе» (вне своего сознания), и не только сейчас, нет – может его мысленно наблюдать через сколь угодно много лет. Человек верит, что будущее мира (равно, кстати, как и прошлое) в общем и целом открыто ему – на всем своем протяжении! Вера не сознается – она «разумеется сама собой», живет в качестве безотчетной иллюзии собственной неотделимости от мира «самого по себе», мира «без меня», своего неизменного в нем присутствия.
    На вопрос: «Как же ты видишь мир, в котором тебя уже нет?» человек, не замечая логического противоречия (с искренним удивлением), отвечает: «Я вижу его с точки зрения другого человека» или «Я вижу его в будущем времени».


Проявляется иллюзия, конечно, не мыслью: «Я никогда не умру». В силу своей безотчетности логическому анализу иллюзия не подвергается, а потому никогда не противостоит логическим выводам. На сознательном уровне она обнаруживает себя высказываниями типа «Я смерти не боюсь» или, если человек достаточно скромен, «Я не верю в личное бессмертие».

На Западе иллюзия бесконечно продолжающегося существования осознана давно: еще в 20-х годах прошлого века ее описывали Фрейд и Хайдеггер. И это понятно: в условиях высокой, неотделимой от рефлексии, культуры мышления натуралистическая установка «выключалась» без проблем. А вот в постсоветской Федерации, после семидесяти лет торжества «научного» мировоззрения, даже мыслящее меньшинство держится за установку сознания, ограждающую человека от мучительных экзистенциальных переживаний.

3

3. Примеры  действия  субъективной  причины

Академик В. Гинзбург в конце жизни, когда ему было уже за 80 лет, прославился борьбой с астрологией. Точнее говоря, борьба, конечно, была развернута в защиту естественнонаучного мировоззрения в связи с тем, что укорененность его в массовом сознании оказалась мнимой (как только коммунистический режим рухнул, масса сразу – жадно и трепетно – обратилась ко «тьме и суевериям»). А поскольку астрология едва ли не самая популярная «лженаука», именно ее разоблачение оказалось в центре всех наиболее известных публике выступлений академика и по причине своей очевидной бессмысленности стало символом.

На Гинзбурга смотрели с недоумением: трудно допустить, что мыслитель такого масштаба не способен понять простую вещь – безнадежность, а главное, ненужность попыток «вытеснить из жизни антинаучные учения». Астрология была, есть и будет по той кристально ясной причине, что сколько-нибудь глубоко размышлять массовый человек, обыватель не хочет и не может. И это, кстати, его совсем не портит, потому что если бы все были мыслителями, то общество (в том виде, в каком оно нам известно) не могло бы существовать.

Так в чем же тут дело? Если не выдвигать оскорбительного для памяти Виталия Лазаревича предположения (выживал из ума), то объяснение одно – экзистенциально-психологическое. В старости у большинства людей резко и значительно усиливается страх смерти, развиваются депрессии, учащаются самоубийства. Для приверженца естественнонаучного мировоззрения жизненно важно в этой ситуации твердо держаться за мировоззрение, за свою веру, ибо она удерживает его в рамках натуралистической установки и, как следствие, сохраняет иллюзию бесконечного продолжения бытия. А Виталий Лазаревич – он же как раз этим и занимался: он убеждал общество не расставаться с естественнонаучным мировоззрением, доказывал, что именно эта вера истинная.

Рассмотренный пример носит абстрактный характер в том смысле, что не содержит никаких подтверждающих его личных рассуждений академика. Кто-то может засомневаться: а вдруг у него все-таки был другой мотив?

Для сомневающихся привожу личное рассуждение о смерти, которое на редкость отчетливо высвечивает присутствие иллюзии бесконечного продолжения бытия в сознании одного из постсоветских работников науки. Высказывание взято из личного блога3. Не думаю, что автор – член РАН, но в данном контексте это не имеет значения. Чтение блога убеждает: автор принадлежит к мыслящему меньшинству, а потому явное непонимание им (как и академиком Гинзбургом) таких вещей, как роль рефлексии в сознании и, в частности, разрушение ею натуралистической установки, обусловлено исключительно нежеланием понимать и, значит, экзистенциально-психологической причиной.

По содержанию текст не что иное, как обычная декларация приверженца естественонаучного мировоззрения об отсутствии у него «веры в личное бессмертие», но, в отличие от широко известных в атеистической пропаганде образцов, он включает одну весьма красноречивую в контексте блога деталь и одну ничуть не менее красноречивую (высвечивающую подоплеку) проговорочку.                                  Читать копию.

4

4. Зачем  бессмертному  вера  в  бессмертие  души?

Проговорочка: «…будучи дочерью кардиохирурга, который имел обыкновение за семейным обедом делиться новостями из больницы, я привыкла к мысли о своей неизбежной смерти раньше, чем успела осознать, что это значит».

Фокус в том, что фраза понятна только так: автор убеждена: воображая будущее мира, она мыслит свое небытие в нем. Поскольку, благодаря рассказам отца, эти мысли возникли очень рано, до того как пришло горькое чувство «всё кончится ничем», делается предположение: я, в отличие от прочих (которые стали думать о смерти позже, уже повзрослев) смерти не боюсь и, как следствие, «ощущения бессмертия собственной души» не имею.

Названное толкование подтверждается в комментах. Публика там тусуется не рядовая – и нашелся один, кто сразу указал на ошибку: «Вера в собственное бессмертие происходит просто от того, что небытие самого себя немыслимо», и это прозвучало для автора громом среди ясного неба. Подробное разъяснение на примере воображения собственных похорон успеха не имело: автор стояла на своем, утверждая: «наличие в языке конструкции для будущего времени позволяет нам представить себе такое, – мы можем сейчас думать о том, что случится только потом». Наивность этого возражения так и осталась непонятой. Это мне точно известно, потому что когда полтора года спустя я нашел этот пост и указал на ту же ошибку, в ответ в качестве доказательства возможности мыслить свое небытие в мире получил ссылку на стихи о мире без самой себя Марины Цветаевой.

Теперь о красноречивой детали, которая сразу бросается в глаза. Отсутствуют всякие следы знакомства с Хайдеггером и экзистенциалистами, то есть тема смерти раскрывается в том же ключе, в каком она раскрывалась образованными людьми на исходе XIX века и в СССР. Это симптоматично, потому что автор читает современную англоязычную литературу по вопросам философского характера. Не менее половины постов в блоге так или иначе сводится к обсуждению этой литературы, причем всюду та же избирательность – нет ничего, связанного с феноменологией. А вот личное признание: «Гуссерля я однажды попробовала почитать – безнадежно увязла через несколько страниц».

С чего бы это?.. Проблема явно та же, что и у покойного академика Гинзбурга, и (о том-то и идет речь) у большинства мыслящих людей в РФ, – подсознательное стремление удержаться в пределах естественнонаучного мировоззрения… Не миропонимания (без него-то, конечно, биолога, химика, физика быть не может), а именно мировоззрения, то есть системы взглядов, диктующей нам видение всего бытия в пределах натуралистической установки.

Слишком уж сильна привычка жить с иллюзией бесконечного продолжения существования в мире, – привычка, позволяющая гасить в себе ощущение смерти, прятаться от истины.


1. Термины «натуралистическая» и «естественная» установка вводились Гуссерлем как равноправные, однако по итогам его работы уместно проводить различие между ними, назвав натуралистической естественную установку, связанную с предпосылкой данности объективного мира только в физическом опыте и, соответственно, с философской позицией, известной под названием «натурализм». Таким образом мы получим возможность, говоря фактически о естественной установке, «заключать в скобки» все обусловленные ею идеалистические представления о бытии, роль которых в современном мире значительно меньше.

2. Например, среди юзеров, выступающих в ru-philosophy, есть один фанатик этой идеи – kaktus77. Для него направленность сознания на предмет «это просто банальность», поскольку представление о «внешнем» мире и направленном на него сознании (парадигма отображения) сохраняется. Специфика лишь в том, что предметность мыслится имманентной, то есть в точности так, как у Брентано. См. здесь. Иными словами, уж жеваное-пережеваное, казалось бы, специалистами в десятках статей и словарей принципиальное отличие гуссерлевской концепция интенциональности от брентановской, до него абсолютно не доходит. В результате же, конечно, получается, что Гуссерль повторяет Канта (здесь).

3. http://egovoru.livejournal.com/27053.html




Разработано LiveJournal.com