?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Атрибутом социализма как мировоззрения во всех его…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть



СССР: центральный эпизод будней советского народа – очередь за вином.

Атрибутом социализма как мировоззрения во всех его вариантах является сведение смерти человека к концу живого существа и, в этом смысле – идея естественности смерти, идея, имеющая в виду снятие ее трагизма. Впервые она прозвучала у Фурье, указавшего в качестве неизбежного финала истории на гибель человечества, аксиомой стала в классической формулировке Энгельса («жить – значит умирать») и завершилась у Бодрийяра изысканно-парадоксальным открытием единственного действенного средства «освобождения» общества – самоуничтожения… Некрофильская тенденция тут очевидна: стремясь материально и духовно осчастливить («освободить») человечество в рамках «рациональности» (научности), социалисты вынуждены были делать выбор в пользу смерти.

И тем не менее, как раз на этой мировоззренческой почве сложилась в ХХ веке самая распространенная, самая успешная идеология, да к тому же еще почти спонтанно – без всяких специальных усилий «основоположников». Маркс и Энгельс никогда не теоретизировали по вопросу о снятии трагизма смерти, они просто игнорировали этот вопрос, принимая по умолчанию, что, поскольку личность неотделима от общества (в конечном счете, от вечной движущейся материи), трагизм мнимый: он-де есть аберрация сознания, обусловленная классовым антагонизмом, и вот-вот – в ближайшие годы! – будет снят. Снят практически – социальной революцией. Незачем о нем возвещать.

Внимание пропагандистов суррогат спасения привлек позже. И именно он, наряду, конечно, с ожидавшимся изобилием, вызвал обретение революцией эсхатологического статуса в умах миллионов, зажег сердца людей. Революция и водворяемое ею бесклассовое, рационально организованное общество, вопреки марксизму-теории (претендовавшему на научность), было истолковано по аналогии с новым миром библейских пророков, то есть как конец, цель и смысл исторического процесса.

Отчетливое свидетельство устремленности пропагандистов к такого рода популяризации – тщательно подготовленный спектакль, коим явилось в 1911 году совместное самоубийство престарелого лидера социалистического движения Лафарга и дочери Маркса. Об этом уже давно не принято вспоминать, но спектакль был призван убедить мир в исчезновении трагизма смерти при коммунизме, вследствие осознания каждым индивидом общества, свободного от классовых противоречий, единства с человечеством. Смотрите, мол, проникнувшись социалистической верой, человек уже сейчас не испытывает страха смерти: достигнув старости, он спокойно «уходит», ибо чувствует своей жизнь коллектива, видит своим бессмертием бессмертие человечества. «Я умираю, – объявил Лафарг в предсмертной записке, опубликованной в социалистических газетах, – с радостной уверенностью, что дело, которому я посвятил вот уже 45 лет,  восторжествует.  Да  здравствует  коммунизм…»*

Есть основания полагать, что Лафарг очень многого ожидал от этого, как говорили тогда социалисты, «героического акта», но хотя благовестия и не получилось, тезис об исчезновении страха смерти после коммунистической революции сыграл в истории фундаментальную роль. Он вошел в качестве важнейшей компоненты в сложившуюся на основе марксистского задела идеологию строительства коммунизма (марксизм-ленинизм). Эта идеология ведь поистине уникальна – полвека она владела мыслями населения огромной страны (бывшей Российской Империи), несмотря на то что служила базой официальной проповеди самопожертвования. Вот ее наипаче известный образец (с 30-х годов рекомендовался молодежи в качестве своего рода молитвы): «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире: борьбе за освобождение человечества».

К новой «вифлеемской звезде»

Здесь водворение коммунизма (оно же – «борьба за освобождение человечества») явно имеет эсхатологический статус. В противном случае текст лишен всякого смысла. А поскольку оный статус идеология не обосновывает, приписывание его коммунизму всей массой народа могло произойти лишь в результате безотчетного замещения давным-давно имевшего этот статус в коллективном сознании понятия «новый мир», «Царство Божие», «будущее, в коем смерти уже нет». Следовательно, тезис об исчезновении ощущения смерти входил в сознание, входил как необходимое, само собой разумеющееся дополнение коммунизма, эквивалент Благой Вести. (Тому, кто это понимает – отметим – должно быть абсолютно ясно: идеология строительства коммунизма была не просто враждебна христианству – она паразитировала на нем. Недаром власть ее над умами кончилась сразу, как только следы христианства в коллективном сознании оказались вполне уничтоженными. Такой конец, кстати, еще в 1938 году предсказал русский философ Бердяев.)

Поскольку трагизм смерти отнюдь не мнимый (не сказками о загробных муках порождается) и никакими социальными преобразованиями его снять нельзя, коммунистическая идеология по отношению к нему служила эффективным средством забвения. Люди легко верили, что истинным человеческим бытием является бытие рода, а не личности, что близко время, когда сознание своего бессмертия будет достоянием каждого, а сейчас, пока время не пришло (коммунизм не построен), надлежит тщательно гасить страх смерти как вредную иллюзию, пережиток буржуазного индивидуализма. Люди верили. И так – с убеждением в решенности проблемы наукой – жили. Одни вполне бездумно (мол, есть «ученые» – они всё знают), другие – заинтересованно выслушивали официальное словоблудие о продолжении жизни человека в результатах его труда.

И это притом, что государство держало ситуацию под контролем, что литература и все прочие виды искусства были подчинены «единственно научной» идеологии, а под видом легальной церкви фактически действовал тайный филиал КГБ. Десятилетиями «партия и правительство» создавали такую идейную атмосферу, в которой память о том, что человек смертен, вытравливалась. Целенаправленно и с ожесточением. О смерти не принято было говорить, о ней не рекомендовалось думать. Доходило до маскировки кладбищ и похорон. Газетам запрещалось сообщать о самоубийствах, врачам – извещать пациентов о неизбежности летального исхода. Информация о катастрофах считалась секретной.

Между тем следы христианства в коллективном сознании неуклонно исчезали по причине утверждения в умах научного (оно же и социалистическое) мировоззрения. Соответственно утрачивали эсхатологический ореол фундаментальные понятия о революции,  строительстве и будущем человечества, а стало быть, обнажалась бессмыслица проповеди самопожертвования. «Святые идеи» (выражение Ленина) превращались в отработанный словесный хлам. Причем превращались всё убедительней, для всё более широкого круга людей. На уровне коллективного сознания перелом совершился в конце 60-х годов, когда ушли из жизни последние русские, а новая (советская) страна пережила 50-летие – дату, убедившую каждого думающего человека в том,  что  коммунистические  пророчества  терпят  крах.

И, конечно, не утрата мечты об изобилии была самым горьким плодом сознания краха. Даже и не скорбь по напрасным жертвам (хотя они грандиозны, невообразимы). Нет, самый страшный результат, как это ни странно на первый взгляд, – открывшееся вдруг сознание трагизма смерти. То, что удавалось не замечать с 20-х годов, стало проникать в сознание, причем для великого множества людей впервые в жизни…

Чтобы вполне понять это, то есть понять, что началось тогда, на закате советской власти (и продолжается до сих пор), необходимо вспомнить о первом опыте дехристианизации, имевшем место в ходе другой великой революции – французской. Тот опыт не удался, причем не удался с убийственными для инициаторов последствиями и, что особенно впечатляет, на удивление быстро. Он обернулся катастрофой, которая, – казалось бы! – должна была предостеречь революционеров  от  подобных  опытов  в  будущем.

Опыт развернулся осенью 1793 года. Всё духовенство, как водится, обвинили в обмане и запугивании народа сказками о загробных муках. Народу было объявлено: «Смерть есть вечный сон». Уже к весне богослужения прекратились – во всех храмах Франции. Запертыми они стояли дни, недели, месяцы. И – всё!

Наступил перелом: народ не вынес пустоты, понял, не в сказках мука, – накатило настолько острое ощущение трагизма смерти, что в глубинах коллективного сознания наметилось попятное движение, ко христианству. Опасаясь волны недовольства, правительство в мае выпустило декрет, провозгласивший буквально следующее: «Французский народ признает существование Верховного существа и бессмертие души». Это была попытка компромисса – введение деизма. Но она лишь подлила масла в огонь: 27 июля 1794 года разразился пресловутый Термидор, началась контрреволюция, возобновились мессы. Семь лет спустя христианство официально было объявлено верой большинства французов.

Ватикан

В чем отличие советского опыта?

Во-первых, революционное правительство не было настолько сильным, чтобы сразу закрыть храмы. Поступить так у него явилась возможность более чем через десять лет после захвата власти в столице. Но это не главное. Наипаче существенно то, что христианство большевики не столько запрещали, сколько вытесняли создававшейся в ходе революции (с осени 1918 года) марксистско-ленинской идеологией. Она, как и любая социалистическая идеология, была секуляризованным вариантом христианства, шумно декларировала движение к новому миру, а потому казалась массе привлекательной и понятной. И, хотя в первую очередь привлекали обещания сказочного изобилия, рай на земле, де-факто ничуть не меньшую роль играл аналог христианского спасения – концепция истины индивидуального бытия в бытии рода, общества, человечества.

Далее. Французы 1794 года получили взамен перспективы воскресения перспективу вечного ужаса, потому что к устойчивому отождествлению посмертия с так называемым «сном без сновидений» они в массе своей были не готовы (легко принимается оно в индустриальном обществе, в контексте научного миропонимания). А русские 20-х годов слушали проповеди пропагандистов о том, что сознание человека определяется материальными условиями его существования и страх смерти – следствие несовершенства этих условий, которое уже устраняется и будет полностью устранено очень скоро, в коммунистистическом обществе. На фоне таких проповедей «борьба за освобождение человечества», «трудовые будни» и даже гибель в бою приобретали смысл…

Отличие советского опыта, таким образом, в отсрочке эффекта. Та пустота, которую вдруг почувствовали французы сразу после введения атеизма, гражданам «первого в мире государства рабочих и крестьян» стала открываться много позже – после полувекового юбилея.

Однако! именно эта отсрочка и сыграла роковую роль. Дело в том, что искоренение в обществе христианства традиционного типа в ХХ веке и на уровне коллективного сознания – акт заведомо необратимый. Восстановить православие в условиях индустриального и постиндустриального общества так же невозможно, как, скажем, какую-нибудь реликтовую экосистему, разрушенную в ходе промышленного освоения труднодоступной территории планеты. Поэтому люди, терявшие родную советскую веру и, как следствие, осознававшие внезапно, совершенно неожиданно для себя трагизм смерти во всей его полноте, оказывались в крайне тяжелом положении. Обладатели интеллекта и образования выше среднего уровня могли идейно перестроиться, найти выход, но масса неизбежно должна была стать жертвой всевозможных депрессивных  состояний.

Имея в виду это обстоятельство, нетрудно догадаться, почему демографическая статистика зафиксировала как раз с конца 60-х годов устойчивое уменьшение важнейшего показателя воспроизводства населения – средней продолжительности предстоящей жизни. Ведь депрессия есть главный фактор смертности от несчастных случаев, самоубийств, алкоголизма и целого букета опаснейших болезней (в первую очередь, сердечно-сосудистых). Если же принять во внимание факт ускоренного падения средней продолжительности жизни после ликвидации коммунистического режима, то в причине происходящего просто не приходится сомневаться. Точно укладывается в это объяснение и катастрофический характер процесса сразу после позорного конца Страны Советов: уменьшение продолжительности жизни повлекло за собой сокращение численности населения. И, конечно, только хронической депрессией на почве духовного кризиса можно объяснять продолжение роста смертности даже на фоне повышения уровня материального благосостояния.

В качестве иллюстрации описанного процесса полезно рассмотреть график, отображающий динамику потребления алкоголя на российском пространстве в течение времени жизни ряда поколений. Дело в том, что причиной устойчивого роста потребления водки и вина на душу населения может быть только употребление их в качестве антидепрессантов. Если в обществе не происходит коренных перемен, рост останавливается введением «сухого закона» (так было в 1914 году и в 1985-м) и возобновляется с его отменой. Из графика видно: в конце 60-х годов потребление алкоголя стало исторически беспрецедентным и с тех пор стремительно растет вплоть до нашего времени (горбачевская «антиалкогольная кампания» страну, естественно, не спасла).

potreblenie-alkojada

Власть имущие РФ, судя по всему, рассчитывают на хэппи энд. Но это – крайне наивный расчет. На наших глазах идет едва ли не самая крупная социальная катастрофа в мировой истории. Дехристианизация, проведенная на российском пространстве в ХХ веке, вызвала... процесс вымирания населения. Неудержимый! потому что в сложившейся политической обстановке (которая тоже результат дехристианизации) невозможны не только какие бы то ни было меры противодействия, но и официальное признание сути происходящего. Что говорить о выходе из кризиса, если не признан сам факт вымирания, если статистика фальсифицируется в угоду политической конъюнктуре? А любая возможность возрождения христианства, противоречит интересам государства, ибо оно по-прежнему нуждается в идеологии и, более того, использует созданную коммунистическим режимом церковную организацию (РПЦ) в качестве средства утверждения идеологии, пришедшей на смену марксизму-ленинизму.


* Более подробное воспроизведение текста предсмертной записки Лафарга: "Здоровый телом и душой, я убиваю себя прежде, чем безжалостная старость, отнимающая у меня одни за другими радости и наслаждения бытия, физические и интеллектуальные мои силы, успеет парализовать мою энергию, сломать мою волю и превратить меня в тягость для самого себя и других. Издавна я обещал себе не переступать семидесятилетний возраст и наметил время моего ухода из жизни... Я умираю с радостной уверенностью, что предстоящее будущее, во имя которого я боролся 45 лет, восторжествует. Да здравствует коммунизм, да здравствует международный социализм!".
      Для полноты картины стоит отметить, что вечером назначенного дня Лафарг с женой (Лаурой Маркс) поужинали в одном из лучших ресторанов Парижа и распорядились отвезти себя в свое пригородное имение Дравейль. Там был заготовлен цианистый калий и шприц. Лафарг ввел раствор под кожу жене и, когда она уже лежала без движения, сделал вторую инъекцию. Тела были обнаружены в первые же часы утра 27 ноября 1911 года. И сразу – в тот же день – весть вкупе с содержанием предсмертной записки разносилась телеграфными агентствами по всему миру.



Разработано LiveJournal.com