?

Log in

No account? Create an account

Никодим

   Миф о народном восстании против…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть








   Миф о народном восстании против ненавистного царского режима сочинили «пламенные революционеры», вызывая тени июля 1789 года в Париже, вспоминая задним числом то, чем в Питере и не пахло. От избытка энтузиазма они из «славного прошлого» позаимствовали и настроение, и лозунги, и события. Утвердился миф благодаря рождению СССР, ибо семьдесят лет «демократическая революция» была идейно востребована. В ней нуждались и коммунисты (в качестве пролога Великого Октября), и их противники – для обвинения коммунистов в контрреволюции. Дабы выдать 12 марта за «День штурма Бастилии», и в СССР, и на Западе переносили на него события 13 марта, причисляли к бунтующим солдатам тех, кто подчинялся своим офицерам, принявшим сторону Думы либо даже объявившим нейтралитет, писали об аресте министров (на самом деле были арестованы экс-министры), повторяли слух о захвате революционерами около полуночи Мариинского дворца.

В действительности государственный переворот произошел 13 марта и при обстоятельствах, которые недаром замалчивались в советскую эпоху, а по инерции продолжают оставаться малоизвестными до сих пор.

Поздно вечером 12-го, отведя душу в бесчинствах и грабежах на улицах северо-восточной части города, толпа разошлась по домам, отдыхать, так и не вспомнив ни о правительстве, ни об узлах связи, посредством которых продолжалось управление страной. Закончили рабочий день и министры в Мариинском дворце. Царь приказал им продолжить исполнение своих обязанностей и ждать – ждать прибытия популярного генерала с диктаторскими полномочиями. Так что делать было нечего, а усталость брала свое. Депутаты Думы тоже, конечно, пошли бы спать, но у них был беспокойный конкурент «слева» – социалисты, которые готовились к продолжению утром «революции». И вот, ввиду возможности перед лицом такой перспективы компромисса с генералами и царем, созрело где-то не ранее двух часов ночи в головах обоих думских лидеров (Милюкова и Родзянко) решение объявить о взятии власти под благовидным предлогом: правительства де-факто нет, министры нуждаются в защите от бунтовщиков.

Но прежде чем это мудрое решение было принято (еще до полуночи), из Таврического дворца в Мариинский отправилась группа вооруженных лиц на одном грузовичке… Акция, которая впоследствии изображалась как захват резиденции царского правительства.

Посланцы потихоньку прокрались в канцелярию Совета министров и занялись там просмотром бумаг. О том, чего искали, никогда рассказано не было, но с учетом сложившейся обстановки понятно: продолжался поиск доказательств государственной измены. Думские лидеры боялась ответственности и желали обзавестись документом, дающим право арестовать правительство. Случилось так, что военный министр Беляев позвонил в канцелярию как раз во время этого обыска и догадался, что там происходит11. Догадался. Сразу. И – почему-то не счел нужным принять ровно никаких мер. Более того, когда часа полтора спустя помощник управляющего Совета министров обратился в его министерство с просьбой обеспечить хотя бы безопасный выход из Мариинского дворца двух министров, заночевавших в нем, прозвучал холодный ответ: «нет войск». В Ставку же полетело сообщение, что дворец-то мятежники захватили! и уже разместили там «членов революционного правительства»12.

Министры ушли и так. Ввиду отсутствия войск у либералов и социалистов, это объяснимо. Поведение Беляева тоже легко объяснить, принимая во внимание, что его накануне, днем, наставлял сам Кирилл Владимирович. Великому князю, между прочим, было угодно выразить военному министру неудовольствие по поводу того, что тот не информирует его о событиях, и дать рекомендацию сменить министра внутренних дел. Рекомендация была исполнена – через пару часов на заседании Совета министров. Для полноты картины стоит отметить, что Родзянко действовал в контакте с Михаилом Александровичем.

Было ли вмешательство великих князей главной причиной бездействия столичных генералов, а следовательно, падения правительства и предъявления императору «просьбы» об отречении?

Для ответа на вопрос достаточно рассмотреть решивший исход дела эпизод.

В девятом часу вечера 12 марта Михаил Александрович и Беляев связались со Ставкой и передали царю согласованную с Родзянко телеграмму, в которой Михаил осторожно предлагал назначить себя регентом, а «земцу» князю Львову дать право сформировать «ответственное министерство». Царь отказался подойти к аппарату для переговоров с братом. А волю свою (всем оставаться на местах и ждать приезда диктатора) он передал непосредственно главе правительства князю Голицыну через генерала Алексеева. Эта-то жесткая реакция царя и запустила в головах думских лидеров процесс вызревания лукавого решения взять власть как бы по необходимости – для защиты порядка, ввиду бездействия войск и полиции, вверенных генералу Хабалову. Тут же соответственно забрезжила нужда в усилении оного бездействия и ускорении капитуляции. Результат был таким: после часа ночи, когда решение созрело, – Михаил Александрович с тем же Беляевым заскочил в Зимний дворец и вежливо предложил Хабалову убираться ко всем чертям со своими «верными войсками» из «дома Романовых». Не гоже, мол, чтоб войска из «нашего» дома стреляли в народ13.

Потрясенный столь ясно выраженным желанием брата царя избежать причастности Семьи к борьбе с мятежом, генерал, естественно, полностью утратил способность думать о чем-либо, кроме возможности умыть руки (не хотелось же испортить карьеру при новом императоре). Находившийся при нем градоначальник, уловив это настроение, распорядился (около 6 часов утра 13 марта) о роспуске полиции. Правительство князя Голицына повисло в воздухе.

Вот она – подоплека события, которое было враз и с успехом представлено идеологами двух противоборствующих лагерей как стихийный прорыв России к демократии. За год до смерти Милюков рассказ о Февральском перевороте в мемуарах назвал: «Самоликвидация старой власти». Он знал, что говорил. Совет министров и Хабалов отступили пред думскими лидерами под закулисным давлением Семьи. Такова формула переворота. Оттого Семья и пребывала в возбужденно-радостном состоянии14 (она, кстати, собирались даже манифест публиковать с поддержкой требования «ответственного министерства»). И по той же причине министры, а равно и высшие полицейские начальники, не скрылись. Даже Протопопов сдался Думе. Не приходится и отречение царя в этой ситуации объяснять бунтом солдат, убоявшихся идти на фронт. Николай понимал, что против него интригует родня, а потому был уверен: он, жена, дети по большому счету не рискуют. Ему грезилась тихая жизнь в Крыму, в Ливадийском дворце.

Это может показаться странным, но история не оставила ни малейшей возможности объяснять факт скорого падения царского правительства давлением со стороны «восставшего народа». Командующий войсками генерал Хабалов после изгнания из Зимнего дворца не просто не пытался что-то сделать для борьбы с мятежом – а искал повода для капитуляции. Судя по документам, ему хотелось, чтобы в центральную часть Петрограда, которую он «оборонял», разместившись в Адмиралтействе, вторглись «революционеры». А те всё не появлялись! Одно сознание присутствия войск в зоне царского дворца и министерских зданий внушало страх – толпы погромщиков и пьяных солдат предпочитали «бороться» где-нибудь в другом месте. И малочисленность отряда Хабалова (четыре роты, пять эскадронов, две батареи) в этих условиях не имела значения. У Петросовета войск не было вовсе, у Думы – запасной батальон Преображенского полка, который никто не смог бы заставить наступать.

Повод распустить отряд Хабалов отыскал около полудня. К тому времени Дума уговорила коменданта Петропавловской крепости перейти на ее сторону, и «революционеры» угрожали генералу открыть огонь с крепостных бастионов по Адмиралтейству. Так вот, в Ставку было доложено: сопротивление прекратилось, «чтобы не подвергнуть разгрому здание».

И это еще не все свидетельства добровольной сдачи власти. Хабалов «забывал» о войсках, остававшихся верными присяге. А среди них, между прочим, была по меньшей мере одна абсолютно надежная воинская часть – самокатный батальон полковника Балкашина (десять рот). Заведомо существовал командир, которого не увлекла волна агрессивного безумия, который сохранял здравый смысл, не поверил в чудовищную распутинскую клику с прямым проводом из покоев царицы в Берлин. Разложение всегда начинается с головы. Трезвость командира определила поведение офицеров. Солдаты же, чувствуя презрительное отношение к слухам со стороны начальства, не позволяли задавать тон в своей среде самым взбалмошным и озлобленным. Сыграли роль и отборный состав батальона, и уединение на северной окраине города, в конце Сампсониевского проспекта.

Социалисты еще утром 12 марта заботились об изоляции Балкашина. Лишили его телефонной связи, окружили заставами. Хабалов должен был о том знать. Весьма вероятно, что и кому-то из посыльных Балкашина удалось до Штаба добраться. А вот хотел ли генерал использовать батальон?.. Гораздо ближе, на противоположном берегу Невы (которую тогда пешком по льду переходили) верными правительству оставались Петропавловская крепость и Финляндский полк. О них Хабалов точно знал, однако роли в его планах они тоже не сыграли. Он в восемь утра, окруженный частями, готовыми выполнить приказ, лгал по телеграфу в Ставку: «весь город во власти революционеров», «министры арестованы». Заверял, что держится лишь его отряд – прочие войска «перешли на сторону революционеров или остаются по соглашению с ними нейтральными».

Бой на далекой окраине вступил в завершающую фазу, как только Хабалов начал распускать отряд, который своим присутствием удерживал за правительством центр столицы, то есть в момент завершения переворота. По причине угрозы экспедиции с фронта для социалистов и либералов жизненно важной стала видимость порядка. Требовалось срочно привести ситуацию в согласие с версией перехода гарнизона на сторону Временного Комитета Государственной Думы. А возможность имелась, поскольку чуть не весь самокатный батальон располагался в деревянных бараках да на открытой местности. Безнадежная позиция против броневиков и артиллерии. Сбежавшиеся из города толпы вооруженного сброда переживали кульминацию торжества – упивались картиной гибели тех, кто встал на пути разрушительного вала. Троцкий и четырнадцать лет спустя захлебывался от восторга, описывая происшедшее по рассказам очевидцев в своей «Истории русской революции»: «Это старая царская, поповско-полицейская Россия горела бараками и заборами, исходила огнем и дымом, издыхала в икотке пулеметной стрельбы».

Когда заработала артиллерия, Балкашину осталось лишь вступить в переговоры, с целью прекратить избиение своих людей. Добившись приостановки огня, он один вышел на Сампсониевский проспект, обратился с речью к толпе. Заявил, что его солдаты не нападают – держат оборону, и держат, выполняя приказ. А приказ дал он, полковник Балкашин, следуя воинскому долгу. Легко представить, какое бешенство вызвали слова о верности долгу у собравшейся публики – у прапорщиков с красными бантами, у пьяных дезертиров. Тотчас загремели выстрелы. Как сообщает большевистский летописец, полковник упал сраженный пулей в сердце. Однако же вряд ли пулями дело кончилось. Есть сообщение, что упавшего офицера озверевшие «революционеры» добивали штыками, ножами, ударами сапог.

Почти вся информация об этом эпизоде исходит из левых источников, и, тем не менее, известно: в общей сложности подразделения самокатного батальона вели бои три дня – до 15 марта15. И это притом, что уже один бой основных сил самокатчиков на безнадежной позиции до вечера 13 марта – свидетельство силы и готовности противостоять измене. Нет, таким образом, весомых оснований сомневаться: удержать столицу до 14 марта (когда должны были подойти войска с фронта), а значит, сохранить законное правительство Хабалов мог. Он сдал власть Думе, сдал сознательно, потому что властная элита чаяла воспользоваться солдатским бунтом для давно задуманного дворцового переворота. Она не боялась революции.


11   Подробное описание этого любопытного эпизода сохранилось в документальном очерке А. Блока «Последние дни императорской власти». См. Блок А. Собрание сочинений в 6-ти томах. Т. 5. Л., 1982. С. 332.

12   Это сообщение Беляева принял на веру и распространил среди главнокомандующих фронтами в телеграмме от 13 марта генерал Алексеев (Отречение Николая II. Сборник под редакцией П. Щеголева. Репринтное изд. М., 1990. С. 228). Впоследствии оно стало основой для версии Февральской катастрофы, принятой в среде лиц, ответственных за нее (см. например, главу 33 книги Спиридовича «Великая война и Февральская революция»).

13   Блок А. названное сочинение, С. 332 – 333, а также Катков Г. Февральская революция. М., 1997. С. 282.

14  Свидетельство доверенного лица Семьи Александра Мосолова, человека, который 16 лет возглавлял канцелярию министерства императорского двора, а в дни Февраля пребывал посланником в Румынии: «В Яссах я получал из Петербурга возбуждено-радостные письма, и мне казалось, что столица объята повальным сумасшествием» (Мосолов А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 119).

15   Один из главарей нападавших на самокатчиков толп писал, что их казармы были взяты «после трехдневной осады» (Милютин Н. Автобиография // Деятели СССР и Октябрьской революции (автобиографии и биографии). Репринтное изд. М., 1989). По сообщению же другого «деятеля», отряд для ликвидации последнего очага сопротивления самокатчиков (в районе станции Удельная) был отправлен из Таврического дворца 2(15) марта. См. Николаев А. Государственная дума в Февральской революции: очерки истории. Рязань, 2002. С. 115.




Разработано LiveJournal.com