?

Log in

No account? Create an account

Никодим

   К концу воскресенья 11 марта порядок…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть








   К концу воскресенья 11 марта порядок в Петрограде был восстановлен. Убедившись, что войска гарнизона не поддаются на революционную агитацию, что выполняется приказ на применение оружия для подавления мятежа, социалисты и возбужденная ими масса рабочих вынуждены были признать провалившейся попытку сбросить «прогерманское» правительство. Стало ясно: порожденная инцидентом на Знаменской площади надежда на склонность войск поддержать восстание не оправдалась.

Гарнизон не горел желанием соединяться с «пролетариатом». Агитаторы мало чего достигали, даже проникая в казармы. Единственный раз удача улыбнулась им в Павловском полку, возле Марсова поля и Летнего сада. Удалось возбудить негодование роты вестью о готовности их однополчан «убивать народ» на Невском проспекте. Солдаты схватили оружие и с воплями метнулись на проспект, стреляя в воздух… Тем дело и кончилось! Их остановила конно-полицейская стража, а затем – окружили другие подразделения павловцев, под командой офицеров. Пришлось возвращаться в казарму, выдавать зачинщиков. Десятка два успели бежать. Но и это несерьезно: спрятались в Летнем саду, утром явились с повинной.

Что же касается солдатского бунта, ставшего началом русской революции, то он, вопреки легенде, не был вызван приказом стрелять в толпу. Причина была иная. Бунт вспыхнул уже после подавления мятежа, в понедельник, и как раз в отборном подразделении, ревностно действовавшем накануне против «внутреннего врага». То была учебная команда запасного батальона Волынского полка, дислоцированная возле Таврического сада. Никаких сведений о проведении там социалистической агитации, о связи с агентами Парвуса нет, хотя она очень возможна1. Точно известно только, что был унтер-офицерский заговор, инициированный одним лицом – Тимофеем Кирпичниковым.

Советские историки очень не любили об этом говорить, в популярных текстах замалчивали. А между тем факт несомненный. Установлен специальным расследованием по горячим следам, проведенным с санкции членов Временного правительства Союзом офицеров-республиканцев. Солдаты, конечно, сопротивлялись, поскольку слабо верили в устойчивость новой власти. Зачинщика «выдали», когда он сам того захотел, сообразив, что ждут его почести и награда, – а детали происшедшего постарались утаить. Так как других расследований не было, многое мы никогда не узнаем. Но основное содержание исходного эпизода революции в общем контексте информации о событиях ее первого дня все-таки просматривается отчетливо.

В ночь на понедельник 12 марта непосредственный помощник командира старший унтер-офицер Кирпичников собрал взводных унтеров и изложил замысел. Он убеждал в возможности взбунтовать столичный гарнизон и в необходимости бунта – для возобновления восстания рабочих, чтобы осуществился план переворота путем обращения народа к Думе. Решимости старший товарищ не внушил, но перечить ему не стали. Утром, готовя шестьсот своих солдат к встрече командира, унтера предложили им ответить на приветствие «их благородия» не по уставу. Половина команды так и сделала. Тогда Кирпичников смело обрушился на офицера с обвинениями в исполнении приказа «продавшегося немцам правительства». Солдаты опять поддержали, то есть бунт постепенно разгорался. Дождавшись нужного накала страстей, кто-то из заговорщиков (скорей всего, сам Тимофей, хотя солдаты и не сказали кто) пустил в ход заранее приготовленное оружие. Офицер был убит.

За такое коллективное преступление всем, кто орал громче других, грозил расстрел в 24 часа. Поэтому далее замысел Кирпичникова осуществлялся сам собой. Солдаты кинулись в цейхгауз, вооружаться, чтоб вырваться из казарм, дать себе волю – бить и крушить, вовлекая в свой праздник соседние роты, любую часть на пути, уличную толпу, рабочие окраины. В этом заключался шанс на спасение. Заговорщики же подстегнули их «энтузиазм», убив второго находившегося в расположении команды офицера.

Не прошло и часа, как число бунтующих приблизилось к десятку тысяч, ибо тот район столицы, у Таврического сада, был целым городком из казарм, а для вовлечение в бунт порой довольно было пострелять в воздух. Стихия брала свое – затягивала, как водоворот. Тех, кто слабо затягивался, гнали прикладами.

И примечательный факт: даже тут, в центре бунта, не удавалось вывести из казарм все роты. Некоторые, вторя крикам «долой» и отказываясь повиноваться начальству, бить и крушить не выходили. А вообще в городе вплоть до предвечерних часов, когда бессилие правительства стало очевидным, самостоятельных вспышек не было. То есть сомневаться в том, что взрыв произошел от одной искры – той, которую высек Кирпичников, трудно. Этот человек явно оказался не простым унтер-офицером. Судя по всему, он – в отличие от многих других – сумел просчитать последствия. Точно предвидел, что большинство гарнизона, включая и офицеров, подавлять бунт не пожелает. Нельзя исключить и того, что имелись у помощника командира учебной команды сведения о почти полном отсутствии в ряде частей боеприпасов.

Какова же была цель? Зачем был организован бунт? Исчерпывающий ответ дает поведение Кирпичникова и его товарищей после победы Февральской революции, ибо вышло так: на фронт пошли полиция и жандармы. Взбунтовавшиеся солдаты стали столичной гвардией – в качестве награды за «революционный героизм». Гарантировал им эту привилегию Исполком Петроградского совета рабочих депутатов, который узрел в них свою опору. А Временное правительство не смело возражать – мирилось с жизнью в плену у буйных, разложившихся частей. При этом по большому счету экс-запасные батальоны не служили вообще никому. Как только в воздухе пахло грозой, основная масса объявляла «нейтралитет». В октябре дошло до того, что гвардейцы отказались прикрывать столицу от ожидавшегося наступления немцев. В ноябре сам Ленин в попытках уговорить их встать на защиту Петрограда от «банд Краснова» понапрасну время потерял. Так вот и отсиделись «герои Февраля» на питерских хлебах до заключения мира и демобилизации.

Шкурный интерес да мутная радость разрушения – вот вся «идеология», нарождавшаяся в казармах в итоге утраты верноподданнических чувств. Кирпичникову предстояло в ближайшие недели вернуться на фронт. И он четыре дня с надеждой наблюдал за волнениями рабочих, наблюдал своекорыстно, без сочувствия, через прорезь прицела. А как увидел, что волнения прекратились, использовал свою достойную лучшего применения голову, чтобы просчитать последствия бунта в одной учебной команде, и сделал то, на что не могли решиться другие, менее прозорливые.

Правда об истоке русской революции не устраивала уже Временное правительство. Уже оно было заинтересовано в другой картине. «Народ, – утверждалось в официальном акте, – совершил гражданский подвиг: пред лицом грозящей Родине опасности сверг старую власть». Соответственно в качестве причины восстания солдат-волынцев Милюкову и компании надо было иметь в анналах протест – сопротивление использованию против народа, возникшее якобы утром в понедельник на почве раскаяния за пролитую кровь. Версия сомнительная, принимая во внимание тот поток убийств и поджогов, коим ознаменовали наступивший день «кающиеся грешники». Но – правительство Николая II пало удивительно быстро. Создается впечатление, что у него не было опоры. А почему? Не потому ли, что революция назрела, что произошел неизбежный крах? Если так, то солдаты были частью устремленного к демократии народа.

Этот подсказанный либералами «вывод» мерещился безупречным семьдесят лет. Мерещился, потому что подлинная причина падения последнего царского кабинета министров сокрыта, потому что выдумка о сознании несправедливости института монархии, накатившем на взятых от сохи мужиков, не имела альтернативы. Однако достаточно преодолеть инерцию нелепой выдумки, чтобы события 12 – 13 марта предстали в совершенно ином свете. Рассмотрим, как вел себя чин, обязанный правительство защитить, – генерал-лейтенант Хабалов, командующий войсками Петроградского военного округа.

Узнав о бунте в учебной команде тотчас, из телефонного сообщения командира запасного батальона, Хабалов посчитал необходимым наступать на район Таврического сада другими запасными подразделениями гарнизона. Ясная унтер-офицеру Кирпичникову бессмысленность такого способа действий для генерала еще оставалась тайной. Первые часы были растрачены на стягивание «надежных» войск к Дворцовой площади. А между тем те часы решали судьбу России, ибо был у командующего верный шанс удержать столицу, – не допустить падения правительства. Очаг бунта располагался к востоку от центра, вдали как от стратегических пунктов, включая вокзалы, так и от зоны усмиренного восстания рабочих. Это значит, сама карта города подсказывала решение – изоляцию очага по рубежам Фонтанки и Невы. Для застав на мостах по этим рубежам (без контакта с бунтовщиками) подходящих войск было более чем достаточно, для особо же ответственных участков Хабалов мог привлечь юнкеров, вооружить пулеметами отряды жандармов, полиции… Кстати, под его началом имелась и действительно надежная боевая часть – самокатный батальон (аналог современного спецназа). И как раз ее генерал не вызвал. Потом «забытый» батальон – один во всем городе – яростно отбивался от толп мятежников, окруженный в своих казармах.

Факт, с которого следовало бы начать расследование: для изоляции очага бунта не было сделано ничего. Хабалов то ли не понимал, то ли не хотел. Он на мосты поставил конницу, да еще и самую ненадежную – казаков. Почему?.. Не понимал или не хотел?

К государственному перевороту бунт повел после того, как многотысячная вооруженная толпа хлынула на правый берег Невы через Литейный мост. Именно там, в Выборгском районе, располагалась зона восстания рабочих. И как раз там бунтовщики обрели вождей, освободив заключенных в Крестах социалистов. Те незамедлительно, едва выйдя из камер, направили всех к Таврическому дворцу – призывать Думу брать власть. И сами поспешили туда, чтобы сварганить под крылышком у Думы свой парламент – Петроградский совет. Значит, стоило Хабалову развести Литейный мост, оградив набережную пулеметными заставами, как ситуация менялась в пользу законной власти. А разведи он вкупе с Литейным мостом Охтинский, да разгони запрещенное собрание в Таврическом дворце – никто бы сегодня не говорил, что 12 марта в России началась революция.

Почему же необходимые меры не были приняты? Можно ли допустить, что старый, почти 60-летний генерал, зная о замысле передачи власти думским лидерам, не видел возможности сорвать его посредством перемещения подчиненных ему войск?

Чтобы столица не пала столь позорно, командующему достаточно было обладать мужеством и волей. Хабалов не проявил даже этих, минимально необходимых для военачальника качеств. Он вроде как растерялся. Растерялся настолько, что фактически ничего не делал с момента, когда бунт перекинулся на правый берег. Откровенно выказывал беспомощность, продолжая бессмысленно стягивать силы к Дворцовой площади. Небольшому отряду, посланному в район Таврического сада, был дан приказ вернуться. И отряд не вернулся лишь из-за упрямства командира, полковника Кутепова. Если б не он (случайно оказавшийся в столице фронтовик) гарнизон капитулировал бы перед толпой погромщиков вообще безо всякого организованного из центра сопротивления.

Автор одой из наиболее объективных на сегодняшний день монографий о русской революции американский историк Ричард Пайпс уверен, что само возникновение бунта в понедельник 12 марта – результат безволия командующего. Дабы предотвратить катастрофу, ему надлежало продемонстрировать власть – ту единственную власть, кою простой русский народ только и способен был уважать – карающую, жестокую, грозную. Случай как раз представился – расстрел вечером 11 марта зачинщиков бунта в Павловском полку сделал бы стабилизацию, достигнутую в тот день, необратимой. Солдаты сразу изменили бы отношение к правительству. «Наследие трехсотлетнего рабства было у них в крови. Они оставались покорными лишь до тех пор, – пишет Пайпс, – пока непослушание влекло за собой возмездие, но едва почувствовав безнаказанность за самые дикие свои поступки, мгновенно выходили из повиновения»2.

Относительно солдат сказано точно. Дальнейшие события целиком и полностью подтверждают правоту Пайпса. В том-то и заключалась беда России, что у большинства народа настоящих гражданских чувств не было – их место занимали верноподданнические. Потому отюдь не вследствие политического роста общества грянула Февральская революция – а по причине разложения на почве усталости от войны. Была она не прорывом к демократии, а падением к анархии. Февраль – праздник тех, кого Достоевский в своем пророческом романе назвал сволочью, праздник толпы погромщиков и убийц. Никакой не могло быть тут исторической неизбежности. Бунт как пожар – случайность по самой своей сути. Не окажись в столице бывалого, дьявольски хитрого при всей своей крестьянской ограниченности, унтер-офицера Кирпичникова, мировая история могла бы сложиться иначе, потому что не возникла б тогда ситуация, в которой Николай II был поставлен перед возможностью принять общеизвестное ныне катастрофическое по последствиям решение.

Однако генерал Хабалов своих солдат знал не хуже Пайпса и не был ни безволен, ни глуп. Бездействие его было сознательным. Следуя указаниям влиятельных лиц, тайно направлявших развитие событий, он подыграл государственному перевороту.

Понять это мешает прежде всего ложь о заявленной цели бунта, поднятого Кирпичниковым. Солдаты выступили в качестве патриотов – против измены у трона, против царя-изменника, т. е. в полном согласии с интересами оппозиционных партий и царского семейства. Главный лозунг Февраля – «Долой немку!», а символы – красный флаг и красный бант. Ложь об антимонархическом характере бунта – плод усилий социалистов и советских историков. В качестве иллюстрации этого факта ниже дана фотография бунтующих солдат на улице Петрограда и ее позднейшая фальсификация (вставлены лозунги).




1. На это впервые указал Г. Катков в своем труде «Россия 1917: Февральская революция», опубликованном в 1967 году.

2. Пайпс Р. Русская революция. Ч. I. М., 1994. С. 313.




Разработано LiveJournal.com