?

Log in

No account? Create an account

Никодим

  Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда…

Никодим

Быть или не быть

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть



ЧЕЛОВЕК РЕФЛЕКТИРУЮЩИЙ

 

Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?

Вильям Шекспир,  Гамлет, 3, 1.



    Описанная Гуссерлем вера в существование «окружающего мира» (натуралистическая, естественная установка сознания) тысячелетиями жила незаметно для ума, не обращала на себя внимание. Бытие человека в этом мире – в мире, наблюдаемом объективно в смысле данности его независимо от какого бы то ни было наблюдателя, в нем пребывающего, то есть данности абсолютной, – с первобытных времен принималось без альтернативы (усомниться, допустить возможность мыслить бытие иначе, никому не приходило в голову).

И, безусловно, неведение о подлинных отношениях с миром нужно было бы счесть атрибутом особей вида Homo sapiens, если бы не рефлексия – способность сознания обращаться от предмета, на который оно направлено, на сознание этого предмета, будь то наблюдаемая в пространстве вещь или акт своего сознания, то есть способность сознания сознавать себя. Фундаментальную роль в истории сыграло то обстоятельство, что именно рефлексия вывела однажды человека на понятие о своей собственной смерти – о конце своего существования, несмотря на то что мыслить личное небытие в естественной установке невозможно. В мире началась идейная эволюция, которую мы доселе имеем в качестве подоплеки культурного прогресса, – дрейф к новой установке сознания, феноменологической.

Чтобы уразуметь сказанное, необходимо учесть многое и, между прочим, узреть одну из вех на пути из естественной установки в трагедии Шекспира «Гамлет». Но прежде всего надо ясно видеть несовместимость натуралистической веры со знанием о своей смерти. Именно видеть, ибо истина слишком проста: на пути к ней важны не усилия ума, а отрешенность от эмоций и стереотипов. Будем рассуждать хладнокровно и последовательно.

Один  из  малоизвестных  тезисов  Фрейда

1

Убеждение в существовании объективно наблюдаемого, «окружающего», мира предполагает представление о личном бытии в качестве бытия в нем и только в нем, а потому логически исключает возможность мыслить смерть иначе, как некоторым событием в мире. Причем мыслимы всего два варианта
– перемещение души (в «места обитания душ» или в другое тело);
– погружение человека в состояние, аналогичное «сну без сновидений».
Первое событие концом своего существования заведомо не является, оно продолжение бытия в иной части мира. Во втором варианте мы видим посмертие в одном ряду с так называемыми состояниями «без чувств» («сон без сновидений», обморок, кома), будучи уверены, что они бессознательные. А поскольку бессознательное состояние в мире есть личное небытие в нем, переход к подобию сна мерещится точным объяснением своей смерти... В действительности, однако, всё остается, как в первом варианте, – личное существование продолжается. Чтобы убедиться, начнем с формулировки Фрейда:

«Психологическая школа, которую я представляю, смеет утверждать, что мы – каждый из нас – в глубине души не верим в собственную смерть. Мы просто не в силах ее себе представить. При всех попытках вообразить, как всё будет после нашей смерти, кто будет нас оплакивать и т.д., мы можем заметить, что сами, собственно говоря, продолжаем присутствовать при этом в качестве наблюдателей»1.

Для многих из нас последнее высказывание – относительно обнаружения своего присутствия – сомнений не вызывает. Далеко не редкость в наше время человек, который, чуть подумав, сообразит: о каком бы событии в мире он не размышлял, он воспринимает его сам, лично, в своем сознании и, следовательно, пребывает в мире вместе с ним. Это тривиально (хотя и не для всех). Труднее понять, почему точно так же, в силу данности нам событий не иначе, как в сознании, фактически не достигают цели попытки представить себе свою смерть на основе опыта так называемых «бессознательных состояний». Здесь ради достижения полной ясности следует обратить внимание на одно нетривиальное обстоятельство.

До  понимания  тезиса  Фрейда  надо  дорасти

2

Множество людей, не способных заметить, что воображая свои похороны и вообще мир без самого себя, мы, «собственно говоря, продолжаем присутствовать в качестве наблюдателей», включает – среди прочих – всех детей и наименее образованных наших современников. А до XVIII века этого не замечали (за редчайшим исключением) даже философы, а, стало быть, почти никто.

Почему? Дело в том, что у такого рода проницательности есть одно необходимое условие – осознание зависимости наблюдаемых нами картин мира от нас самих. Пока мы слепо верим в данность известного нам мира самого по себе – безотносительно к нам самим! – абсурда представлений о собственном небытии в мире заприметить не удастся. Однако если, полагая единственным источником знания физический опыт, мы вдруг догадаемся, что опыт-то зависит от устройства органов чувств и, к примеру, одну картину дает наблюдение глазом человека, другую глазом птицы, то ситуация принципиально меняется. Возникает вопрос: где, в каком уме возникает картина «объективно наблюдаемая», существует ли она?

Этот вопрос – первый шаг к обнаружению естественной установки и сомнению в ней. Именно с того момента, когда он был сформулирован (1710 год, Джордж Беркли), пошел процесс разрушения извечной веры в некую объективную данность наблюдаемого человеком мира – процесс, отчетливо обозначенный Кантом и теоретически завершенный Гуссерлем. Ибо вслед за зависимостью результатов наблюдений от органов чувств весьма скоро стала всё более отчетливо усматриваться зависимость их от сознания, причем от сознания в первую очередь. В конце концов открылось логически необходимое при наличии рефлексии: никакая картина предмета не может не зависеть от сознания, раз уж мы имеем ее в своем сознании.

А между тем как раз на абсурдной вере в независимую от сознания (объективную) данность мира в сознании основано первоначальное истолкование провалов, которые каждый из нас обнаруживает в своей памяти после сна либо обморока. До сего дня еще распространено убеждение (как правило, просто в силу инерции), что эти провалы – следы бессознательных состояний. Убеждение настолько сильное, что люди не обращают внимания на альтернативу: провалы не следы личного небытия, а интервалы забытых переживаний. В глубоком сне и обмороке наши переживания так же отчетливо, как «в здравом уме и твердой памяти», не запечатлеваются.

Поскольку альтернатива эта подтверждается экспериментально (в наблюдениях электрической активности мозга людей в сочетании с их опросами2), нет никаких оснований сомневаться в том, что аналогия со «сном без сновидений», так же как перемещение на «тот свет», не позволяет понять смерть. Никакого опыта бессознательных состояний мы не имеем, опыт пустой памяти после сна, обморока, комы указывает лишь на забвение.

Парадокс  Фрейда

3

Итак, Фрейд прав в своем утверждении, что человек не в силах представить свою смерть, размышляя о ней как событии в мире (то есть в пределах естественной установки). Смерть – если она не чужая, а своя! – как событие в мире действительно абсолютно немыслима. Коль скоро мыслить свое исчезновение в мире логически невозможно и опыта исчезновения у нас де-факто нет, убеждение в объективной данности беспредельного во времени мира неизбежно порождает безотчетную иллюзию собственного бессмертия.

И вместе с тем: можно ли сомневаться в том, что сделанный Фрейдом вывод («мы не верим в собственную смерть») ложен?

Вопрос риторический. Верим, еще как верим: мы знаем о ней. Каждый, кто не хочет себя обманывать, не станет отрицать: она сама способна явиться в сознании – внезапно или после гибели ближнего, внушив ужас, – тот, на фоне коего пустота любых рассуждений (включая пресловутое «когда смерть есть, нас нет») открывается с отчетливостью вспышки света в ночи. Ужас, способный свести с ума.

Знание это много более древнее, нежели первые сомнения в естественной установке. С полной ясностью на него указывают еще литературные памятники I – II веков. Именно тогда была впервые понята широким кругом людей ложность представления о своей смерти как небытии в мире, то есть о мгновенном погружении в «сон без сновидений», где никто ничего не чувствует и где, стало быть, можно найти «гавань спасения». Вот цитата из Плутарха: «Все мужчины и женщины с готовностью попали бы в зубы Цербера и предали бы себя наказанию, состоящему в том, чтобы носить воду в сите, если бы они только могли остаться живыми и избежать уничтожения».

В комментариях мысль не нуждается. Она банальна. По прошествии примерно двух тысяч лет (точнее, с конца XVIII века) примеров ее повторения сколько угодно. Основанный на опыте сознания вывод, который сделал Сёрен Кьеркегор (1844 год), «Ничто рождает страх» доступен всем.

Так что же – Фрейд указал на парадокс?

Да, но важнее другое – парадокс сразу обрел возможность разрешения, ибо в те же годы Гуссерлем была создана феноменология. Немыслимое в естественной установке оказалось мыслимо в феноменологической.

Рефлексия.  Итог

4

Всеобщее внимание на правоту Кьеркегора обращается с 1927 года, когда ученик Гуссерля – Мартин Хайдеггер – изложил первую логически состоятельную концепцию смерти как конца существования человека3.

Результат был достигнут за пределами естественной установки. У Хайдеггера мир дается в сознании, в зависимости от него – знание о мире не объективно: место личного бытия в беспредельном во времени мире занимает бытие как сознание своего пребывания в нем – бытие-в-мире. А в этом варианте есть возможность «вопрошания о бытии» – состояние, в коем будущее уже не воспринимается бесконечным продолжением, в коем открывается конец своего существования, смерть. Она мыслима и, более того, очевидна. Очевидна в связи с посмертным несуществованием, c Ничто, изначально присущим бытию-в-мире дополнением. Иными словами, бытие-в-мире оказывается по самой своей сути бытием к смерти.

Пока человек живет с естественной установкой, то есть воображает себя пребывающим в объективном мире и, соответственно, подобно животным и вещам, ничего не знает о своей собственной смерти, его существование не является подлинным. Он во власти иллюзии бесконечного продолжения... Моменты прорыва к подлинному существованию есть моменты более или менее отчетливого переживания конечности своего существования. Чем чаще они совершаются и чем меньше человек склонен избегать их, тем ближе он к подлинному бытию, тем более представляет собой личность.

В таком ключе раскрывал тему смерти Хайдеггер в своей знаменитой книге 1927 года, ставшей непосредственным истоком экзистенциализма – самого симптоматичного идейного явления в странах культурного авангарда XX века. Однако философ умолчал о главном.

Выход на перспективу несуществования (и, значит, к ужасу смерти) совершается в результате рефлексии – перенаправленности сознания от мира на сознание мира, причем в том случае, когда рефлексия предельно глубокая, то есть когда сознание идет до конца, в качестве итога усматривается отнюдь не бытие-в-мире, а сознание, полностью освобожденное от «покрова земного чувства», – чистое. О том, что рефлексия заканчивается именно так, еще в 1913 году возвестил Гуссерль. Но Хайдеггер не поверил учителю. Он счел вывод о сознании совсем, окончательно очищенном от всех следов «пребывания в мире», спекулятивным домыслом. Поэтому в его книге выход на знание о конце личного существования толкуется как свойство бытия-в-мире, а достижение конца связывается с участью тела, с физической смертью.

Тем не менее возможность для человека мыслить собственную смерть, благодаря выходу за пределы естественной установки, была обнаружена. И догадка о достижимости адекватного понимания после завершения выхода – в установке новой, феноменологической (описанной Гуссерлем), напрашивается сама собой. Что мешает интересу к этому пониманию?

Потрясшая умы сотню лет назад странность открытого Гуссерлем бытия, то впечатление, которое не позволило сразу же признать феноменологическую установку многим, включая Хайдеггера, со временем быстро утрачивает значение препятствия. Поэтому в историческом плане изменение общепринятых представлений о смерти дело XXI века. Если же рассмотреть проблему в плане личного выбора каждого из нас, то препятствием служит главным образом извращение ужаса посмертия в трусливый страх перед смертью как событием в мире. Это извращение (его исследование начато Хайдеггером) открывает дорогу забвению.

Миссия  Гамлета

5

Хотя исследование извращения ужаса смерти и бегства от него (забвения) начато Хайдеггером, идея этической высоты человека, живущего с сознанием грядущего Ничто, известна уже не менее двух тысяч лет. Она высказывалась время от времени – немногими выдающимися проповедниками, гениальными художниками. Один из них – Шекспир. Пьеса «Гамлет», как ни странно, по глубине раскрытия темы смерти превосходит все известные к моменту ее создания философские сочинения. Искусство драматурга оказалась тогда, на исходе XVI века наиболее мощным средством проникновения в тайны бытия. Чтобы убедиться – в самых общих чертах – не потребуется особых усилий.

С чего начинается действие?

В королевском замке предана забвению смерть короля, случившаяся менее двух месяцев назад. Забвение – полное: вдова уже успела выйти замуж, причем за брата покойного («с похорон на брачный стол пошел пирог поминный»). Она укоряет своего сына, принца Гамлета, за хмурый вид, она вразумляет его:
Так создан мир: что живо, то умрет
И вслед за жизнью в вечность отойдет.


Это – типичный пример речевого поведения, которое описан у Хайдеггера под названием «успокоение насчет смерти». А сразу вслед за ними в пьесе следует и прямое осуждение размышлений о грядущем конце, дан образец извращения в трусливый страх внушаемого концом ужаса:
Обязанность осиротевших близких
Блюсти печаль. Но утверждаться в ней
С закоренелым рвением – нечестиво.
Мужчины недостойна эта скорбь
И обличает недостаток веры,
Слепое сердце, пустоту души
И грубый ум без должного развитья.


Рассуждает так не кто иной, как человек, тайно убивший короля (своего брата) и женившийся на вдове. Это ему, стоит отметить, близка мысль, что жизнь с памятью смертной разоблачает в человеке «недостаток веры». Запомним.

И обратим внимание на реакцию Гамлета. Он понимает обращенные к нему слова именно как «уклонение» и «извращение»:
Каким ничтожным, плоским и тупым
Мне кажется весь свет в своих стремленьях!
О мерзость!..


Естественно возникает вопрос: насколько глубоко проникает принц в тайну смерти. Рядом с ним – представитель, скажем так, «продвинутой интеллигенции» – друг Горацио, человек, характеризующий себя фразой: «Я не датчанин – римлянин скорей». Смерть в его понимании – переход к «блаженству» вечного сна без сновидений. Гамлет не спорит, но не разделяет эту идею.

В своем знаменитом монологе «Быть или не быть» он сожалеет, горько сожалеет о том, что считать посмертие избавлением от страданий, состоянием без чувств, без мыслей нельзя. Он видит продолжение сознания – «сны» – неизбежным:
Какие сны в том смертном сне присняться,
Когда покров земного чувства снят?


«Сны», по мнению Гамлета, вполне могут включать мучения чистилища, о которых упоминает ему призрак отца. Весьма многозначительны в этом плане слова, обращенные к потрясенному явлением призрака просвещенному другу:
Горацио, много в мире есть того,
Что вашей философии не снилось.

Однако чистилище не самое страшное. Призрак намекнул на тайну вечности, которая «не для земных ушей».

Намек достаточно туманный и его можно было бы оставить без внимания, если бы далее по тексту не следовало четкое указание на знакомство Гамлета с сознанием конечности своего существования – того самого переживания, которое в XIX веке стало известно как «страх пустоты», а в ХХ веке под влиянием Кьеркегора стало толковаться в качестве страха Ничто. Это переживание легко идентифицировать, ибо оно неотделимо от сознания бессмысленности жизни (точнее, исчезновения всех ценностей). Первое широко известное указание на него, стоит отметить, принадлежит еще апостолу Павлу: «По рассуждению человеческому… Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» [1 Кор. 15:32]. Гамлет озвучил эту же мысль, когда, указывая на череп «бедного Иорика», вспоминал об Александре Македонском:

«Что мешает вообразить судьбу Александрова праха шаг за шагом, вплоть до последнего, когда он идет на затычку от пивной бочки?»

Вопрос обращен к Горацио, к человеку, который мнит смерть переходом в бесчувственное состояние и только так, а потому об очевидности обесценивания ценностей пред ее лицом ничего не знает. И человек возражает, рассудительно: «Это значило бы рассматривать вещи слишком мелко».

А Гамлет? Он отметает возражение презрительной фразой («ничуть не бывало») и настаивает: итогом жизни Александра стала «затычка в щели». В нем ощущение обессмысливания жизни смертью не вызывает ни малейшего сомнения.

Однако – какой вывод делается из этого ощущения? «Станем есть и пить»? Ничуть не бывало. Минутой позже – в той же самой сцене на кладбище – Гамлет узнает о смерти Офелии и реагирует вспышкой негодования на кощунство Лаэрта. Тот, живущий, как все, в забвении, предпринял попытку продемонстрировать боль скорбящей души – выразить высокопарными восклицаниями, игрой на публику то, что может быть пережито лишь наедине с самим собой. То, что для Гамлета свято.

Еще более отчетливо приверженность принца какому-то кругу ценностей проявилась в момент собственной смерти. Точнее – в просьбе к Горацио, уже держащему в руках кубок с ядом, повременить со своим «римским» уходом из жизни:
Если ты мужчина,
Дай кубок мне. Отдай его. – Каким
Бесславием покроюсь я в потомстве,
Пока не знает истины никто!
Нет, если ты мне друг, то ты на время
Поступишься блаженством. Подыши
Еще трудами мира и поведай
Про жизнь мою.


Так что же – Гамлет противоречит себе?

Нисколько! Апостол Павел указал на вывод, следующий из переживания своей смертности «по рассуждению человеческому», сразу после того как сообщил, что он не расстается с этим переживанием никогда: «Я каждый день умираю» [1 Кор. 15:31]. Тем самым дано понять: в тех, кто не вдруг встречается со смертью, а живет с ней, совершается иное движение мысли – движение, выводящее на христианскую веру, подлинную (и, как следствие, на смысл жизни, на понимание добра, истины, чести). А Шекспир – он ведь согласился с апостолом. Дабы убедиться, достаточно вспомнить, кто именно из его персонажей извращает ужас смерти до трусливого страха, обусловленного «недостатком веры», кто утверждает забвение. Коварный братоубийца, «мерзавец», человек, который лжет, как дышит.

Итак, судьба благородного Гамлета дана автором драмы как миссия утверждения подлинного существования (существования перед лицом смерти).



1.  Цитата из доклада Фрейда, прочитанного в 1915 году членам общества «Бнай Брит» (на русском языке доклад опубликован в книге Рязанцев С. Танатология. СПб., 1994). Впоследствии этот тезис повторялся автором неоднократно. См., например, Freud S. Thoughts on War and Death. International Psycho-Analytic Press, 1924.

2.  Эти эксперименты дают основания утверждать, что сознание человека не выключается никогда, даже в коме.

3.  Хайдеггер З. Бытие и время. §§ 45 – 53. Можно читать здесь.




Разработано LiveJournal.com