?

Log in

No account? Create an account

Никодим

Достоевский  как  феноменолог

Никодим

Быть или не быть

Достоевский  как  феноменолог

Previous Entry Поделиться Next Entry
Быть или не быть


«Нет добродетели, если нет бессмертия». Иван Карамазов

    Хайдеггер повторил Достоевского, когда назвал подлинным то человеческое существование (бытие-в-мире), которому открыта его конечность и, стало быть, грядущее Ничто. За полвека до публикации трактата «Бытие и время» русский писатель отметил в своей записной книжке: «Бытие только тогда и есть, когда ему грозит небытие. Бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие». Это – факт, который не оставляет места для сомнений: Достоевский обладал способностью рефлексии на опыт сознания, он мыслил феноменологически.

Разумеется, приведенные слова из записной книжки писателя поймет каждый, кто не забывает об опыте сознания своей смерти, то есть ее переживания, ее очевидности, ощущения. Однако чтобы чувствовать верность ряда других мыслей, высказанных не только в рукописях, но и в опубликованных романах, необходим не просто опыт названного сознания, а опыт достаточно глубокий. Отчетливый пример – мысль о безосновательности морали при условии конечности бытия-в-мире и в этом смысле отсутствия бессмертия.

Явный признак полного непонимания здесь – увязывание этой мысли с верой в загробное воздаяние. А распространенность убеждения в том, что Достоевский имел в виду именно ад и рай в качестве условия действенности морали, поистине поразительна. Благодаря усилиям атеистической пропаганды (а в этом русле, важно иметь в виду, трудились и советские достоевсковеды) в СССР сложилась традиция приписывать Достоевскому утверждение: «Если Бога нет, всё позволено». Почему? Да как раз потому, что в такой – упрощенной! – формулировке подлинную мысль автора «Братьев Карамазовых» легко истолковать в качестве наивной религиозной фантазии.

Конечно, тот, кто мысль понимает, поймет ее и после замены слова «бессмертие» на слово «Бог». Убедительный пример тому – французский философ Сартр. В своей программном тексте «Экзистенциализм – это гуманизм» (1946 г.) он воспользовался упрощенной формулировкой и признал мысль верной, исходным пунктом своей философии, но, будучи атеистом, не признал при том себя приверженцем аморализма. Отсюда должно быть ясно, что философ имел в виду не гаранта загробного воздаяния, не ад и рай. Он мыслил феноменологически – указывал на очевидность грядущего небытия. Иными словами, исходным пунктом экзистенциализма Сартра стал тезис, сформулированный в романе Достоевского:

«…уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, всё будет позволено…»*

Нотабене: «вера в бессмертие» здесь не только христианская вера во Спасение; как правило, это обычная иллюзия бессмертия, с коей живет каждый человек без «памяти смертной», – каждый, включая и большинство атеистов (на языке феноменологии: вера, обусловленная естественной установкой сознания).

В романе этот тезис высказан тоже атеистом – Иваном Карамазовым. Но не потому, что автор сомневался в его истине, а потому что точно знал: сознавая конечность своего бытия-в-мире всё более глубоко, атеист неизбежно приходит к сознанию фиктивности перед лицом смерти всех ценностей, или (что то же самое) абсолютной бессмысленности жизни. Как следствие, получается вывод о вседозволенности в отношении своих влечений. Сартр (так же как до него Хайдеггер) пытался воспротивиться выводу о вседозволенности указанием на некую систему ценностей, вырастающую на основе подлинного понимания бытия, однако попытки оказались неубедительными и ныне забыты.

У Достоевского, в отличие от Хайдеггера и экзистенциалистов, никаких иллюзий не было: сознание конечности своего существования (ощущение грядущей «пустоты», Ничто) открывает человеку фиктивность всех ценностей, бессмысленность жизни. Открывает человеку, то есть и христианину тоже, если он свою веру, скажем так, заключит в скобки. И более того, именно христианин способен идти в сознании конечности своего существования до конца, ибо только он может преодолевать ужас смерти… Таким образом, если Евангелие (Благая Весть) – ложь, то реальных, абсолютных ценностей в жизни заведомо нет и быть не может.


Подтвердила ли феноменология убеждение Достоевского?

Да. В 1913 году Гуссерль в непризнанном современниками труде («Идеи I») показал, что на пути углубления сознания своего сознания (феноменологическая редукция), то есть по мере приближения к переживанию самого конституирующего ядра сознания (к чистому сознанию), исключаются все ценности, а «равным образом, разумеется, и действительности такого рода, как государство, нравственность, право, религия» (§ 56).

Таким образом, исключение всех конституируемых предметностей и, стало быть, конец бытия-в-мире (смерть) предполагает исключение ценностей – они чистому сознанию не принадлежат. Иными словами, Достоевский прав: пред лицом смерти жизнь безусловно утрачивает всякий смысл. И, коль скоро неизбежность смерти очевидна, придать ей смысл может только Спасение.
     Это последнее обстоятельство делает правомерной формулировку «если Бога нет, всё позволено», но – в качестве следствия! Ибо узнаёт о вседозволенности не тот, кто уверен, что Бога нет, а тот, для кого очевидно, что есть его собственная смерть.


В романе эти слова – пересказ мысли Ивана Карамазова, причем пересказ человеком, который мысли не понимает (1, 2, VI). Однако пересказ достаточно точен – и в нем (далее по тексту) отмечено, что вера в Бога и вера в бессмертие у Ивана не одно и то же. Что же касается упрощенной формулировки – «безбожнику всё дозволено» – то она рождается как интерпретация названного пересказа малообразованным братом Ивана – Дмитрием.




Разработано LiveJournal.com